Легенда о Полумесяце и проклятом Ночью

Благое дело

Ночь прошла относительно спокойно, если не брать в рассчет крики Эгель во время ночного кошмара. Такое случалось практически каждую ночь, каждую неделю и каждый месяц. Рабы только поначалу старались как-то успокаивать женщину, но быстро смирились с тем, что её муки никогда не кончатся. Со временем у всех давних заключённых выроботался иммунитет к ночному плачу и крикам. На Эгель никто не кричал, не бранился, не помогал и не будил. Ее просто игнорировали.

В те редкие ночи, когда Аль не отбывала наказание в отдельной камере, девушка ложила голову матушки на свои худые колени и осторожно приглаживала кучерявые непослушные волосы. Согнувшись пополам, она могла сидеть так часами, ласково напевая на ухо Эгель все песни, которые только знала, пока та не переставала дрожать. Иногда Аль сочиняла сама, беря сюжеты из историй других людей и дополняя их своими новыми деталями. Эта ночь не была исключением. Сегодня на ум Аль пришли странные строчки. Она не помнила, когда именно услышала их впервые, но все равно спела тихим шёпотом:

Воет в ночи рой фантомов,

Ястреб ловит их стремглав.

В глуши лесной два златорога,

Нечисть всю сгоняют прочь…

Спи спокойно, добрый путник,

Звери твой покой хранят.

Этой ночью все невзгоды,

Сгинут словно дым костра…

Это стихотворение Аль частенько вспоминала, когда ей нужно было отвлечься от скудных каторжных будней. Само оно было простенькое, даже детское, о животных-фамильярах (1), стерегущих сон хозяина во время ночного путешествия. Но что-то в нём всегда успокаивало, что-то невероятно сильно нравилось девушке, из-за чего одни и те же слова могли не выходить из её головы неделями. Может она просто хотела себе фамильяра? Чтобы тот защищал её от пьяных сторожей, злых надзирателей и обезумевших рабов? Это было бы просто прекрасно! Будь бы у неё такой помощник, Аль бы давно смогла вытащить всех друзей из этой зловонной ямы! Однако, об этом девочка могла только мечтать, ведь по словам Савро с фамильярами очень трудно подружиться. Даже у мага это не всегда может получится, что уже говорить о ней. В общем, Аль могла надеяться только на себя.

С великим трудом у девушки получилось успокоить бесновавшуюся в холодном поту Эгель. В невероятно неприятном сне женщина разговаривала с кем-то на аванийском, на нём же бранилась и кричала до тех пор, пока в больших легких не кончался воздух.

— Калума, Эгель, калума…(2) — осторожно шептала Аль, прижимая голову женщины ближе к груди.

— Кишрено ли танра мири… — судорожно ответила Эгель сквозь сон, после чего наконец-то замолчала.

Её слова переводились как: «Этот урод предал меня», и были они адресованы человеку, из-за которого Эгель оказалась в рабстве. Она никогда не рассказывала, почему приехала из Аванны на центральный континент и как оказалась в Ристелии, да и об этом самом «уроде» практически не распространялась. Женщина старалась забыть своё прошлое, но ночные кошмары возвращали её обратно, и ей приходилось начинать всё сначала. Несмотря на всё это, Эгель оставалась лучшей поддержкой для друзей. В свою очередь, Аль уже давно стала называть её своей мамой.

— Калума, мама… — в последний раз произнесла девушка, робко прижимаясь к телу женщины.

На каменном полу зимой было особенно холодно, и даже сухая солома, великодушно предоставленная надзирателями, делу не помогала. Чтобы не умереть от обморожения люди предпочитали спать рядом друг с другом, образуя целые гнезда грязных тел. Рабы ложились только с теми, кому по-настоящему доверяли. Остальным же, кому не удалось с кем-либо поладить, приходилось ложиться одним или же доверяться другим таким же отшельникам. На этой почве нередко происходили ссоры и драки, которые, впрочем, достаточно быстро разрешались из-за окоченевших конечностей.

Общих камер было две, а между ними был коридор. В первой сегодня ночевал Савро, а во второй ютились Аль, Марлин и Эгель. Рабы могли спокойно ночевать в разных камерах, но сторожи следили за тем, чтобы в каждой камере было определенное количество человек. Сами того не понимая, рабы начали делить клетки на мужские и женские. Жаль, что мужчин на их этаже было гораздо больше. Девушкам часто приходилось делить пространство с не самыми приятными людьми, поэтому у них возникла привычка собираться вместе после отбоя. Аль плохо спала, когда ночевала вместе с остальными — она реагировала на каждый шорох, на любой звук, даже на самый тихий. Она научилась притворяться спящей и не двигалась большую часть ночи только для того, чтобы вовремя услышать приближающиеся за спиной шаги босых ног. Эгель и Марлин спокойно спали друг на друге, в то время как Аль, крохотная и незаметная в темноте, тихо бдела, напевая в голове уже знакомый стих. «Я словно фамильяр…» — думала она про себя и безмолвно радовалась тому, что она в силах защитить своих друзей. Она была рада оказаться им полезной, ведь только благодаря их помощи девушка всё ещё могла дышать. Аль была безумно благодарна им, поэтому делала всё, что было в её силах.

Перед рассветом Аль смогла поспать пару часов. Из-за вспомнившегося ей стихотворения во сне то и дело возникали размытые очертание самых диковинных зверей, которых она только могла себе вообразить: величественный высокий лось с несколькими парами раскидистых рогов, покрытых влажным мхом; могучий медведь, что был больше лошади и мог свалить вековое дерево; грациозная птица с двумя головами и оперением всех возможных цветов… И что-то непонятное. В сознании Аль в самый последний момент возник силуэт создания, внешность которого с трудом можно было описать человеческими словами. Огромное настолько, что было выше леса. Темное настолько, что нельзя было отличить от самой тьмы. Что-то холодное, злобное и опасное… И очень громкое.