Легенда о той, что шептала волнам

Глава VI. Ключ к глубинам

На Киргос опустилась густая, давящая тишина. Это было неестественное, тревожное безмолвие. Обычно этот берег всегда был полон звуков: крики чаек, гул рыболовных сетей, говор прибоя. Сейчас всё это было заглушено общим, вибрирующим страхом.

Все рыбаки и жители, от самых старых мудрецов до совсем маленьких детей, собрались на самых высоких, продуваемых ветром скалах. Они стояли, словно высеченные из камня, неподвижные и белые от напряжения, глядя на север, откуда должны были появиться паруса Ольхо.

Страх был осязаем. Он пах солью, холодным потом и непромытым, старым деревом. Он ощущался как холодная, сдавливающая петля на горле. Люди дышали неглубоко, экономя воздух, словно сам воздух был драгоценен и мог выдать их врагу.

Никто не разговаривал. Даже дети не плакали; они прижимались к матерям, уставившись на горизонт. Жители Киргоса привыкли сражаться с морем, но не с людьми. И сейчас они ждали не боя, а чуда — чуда, которое Каэл обещал, но которое должно было совершить дитя Воды, стоящее сейчас, бледное и опасное, в самом центре их ожидания.

Старейшина Каэл не терял времени. Он резко схватил Лиама за локоть и отвёл его в сторону, к самому краю обрыва, подальше от глаз зевак, стоящих на скалах. Это движение было не отеческим, а расчётливым и быстрым, словно Каэл боялся, что промедление рассеет магию.

«Они будут здесь до заката, — сказал он, понизив голос до опасного, шипящего шёпота, но слова были острыми, как заточенные гарпуны, вонзающиеся в душу Лиама. — Их разведчики уже видели наш берег. У нас есть всего час, чтобы подготовить ответ».

Каэл кивнул в сторону Эйлин, которая стояла, светясь холодным синим мерцанием, — живое, пугающее доказательство успеха его шантажа.

«Эйлин нашла то, что искала. Она нашла Гнев Воды. Но она не человек и не чистая стихия, а нечто посередине, — в голосе Каэла мелькнула доля страха перед неконтролируемой мощью. — Она может колебаться. А колебание — это смерть для нас всех».

Каэл положил тяжёлую, каменную руку на плечо Лиама. Его глаза, обычно суровые, стали жесткими и бесчеловечными.

«Теперь ты должен заставить её воспользоваться этим, Лиам. Не просить. Не умолять. Заставить. Ты — её связь с этим берегом, ты — причина её жертвы. Ты должен стать тем, кто вытянет из неё эту мощь, пока она не остыла и не ушла обратно в Бездну».

Это был финальный, абсолютный приказ: стать палачом, использовать любовь как рычаг для стихийного разрушения.

«Заставить? — Лиам резко вздрогнул, словно Каэл вместо слов использовал кнут. Он попытался вырваться из хватки отца, но та была подобна клещам. — Я не могу, отец! Она едва держится на ногах. Она ослаблена. И я обещал ей, что это будет в последний раз! Я клялся ей перед морем!»

«Обещаниям место на кладбище, сын! — Каэл схватил Лиама за плечо с такой силой, что пальцы его отца впились в плоть. Он держал его, не давая двинуться. — Мы говорим о выживании, не о рыцарской чести!»

Глаза Старейшины были холодны и остры, как осколки льда. Он видел не страдания сына, а стратегическую необходимость.

«Ты думаешь, если Ольхо победит, они пощадят твоё дитя Воды? Ты думаешь, они позволят ей печь твой солёный хлеб? Нет, Лиам. Они возьмут её в цепи, как диковинного зверя. Они увезут её за море, будут использовать и мучить, пока она не высохнет до последней капли своей силы. Они превратят её в морскую соль и прах». Каэл знал куда давить.

Он приблизил лицо к сыну, его дыхание пахло морем и отчаянием, но его слова были идеально логичны в их жестокости.

«Единственный способ защитить Эйлин — это спасти Киргос. Если мы утонем, она утонет вместе с нами, только дольше и мучительнее. Твой долг, Лиам, теперь не только наш долг. Твой долг — это и есть единственная надежда Эйлин на свободу. Используешь её силу сейчас, и она будет свободна. Не используешь, и ты обречёшь её на рабство и пытки».

Каэл отпустил его так же резко, как схватил. Лиам остался стоять, его внутреннее сопротивление рухнуло.

Каэл поставил невидимую ловушку, используя любовь Лиама как самую совершенную приманку. Это была не физическая западня, а психологическая инверсия, которая лишила Лиама его морального компаса.

Ловушка заключалась в том, что Каэл не требовал от сына быть бессердечным; он требовал от него быть более любящим, чем когда-либо.

Он использовал самое сильное чувство Лиама — ужас при мысли о том, что Эйлин будет медленно уничтожена в цепях Ольхо. Каэл убедил сына, что спасти её от этого мучительного рабства можно только одним путём: заставив её совершить акт спасения Киргоса.

Он убедил сына, что предательство — это, на самом деле, высшая форма защиты любимой.

Лиам нашел Эйлин у их валуна, который теперь, под угасающим утренним светом, казался алтарём для жертвоприношения. Она выглядела почти эфирной, как морская дымка. Свечение на её руке стало слабее — оно не ушло, но притупилось, словно сама мощь оттягивала жизнь от её человеческой оболочки. Однако её синие глаза были полны холодной, абсолютной решимости, в них не осталось ни следа той беззаботной теплоты, которую он любил.

«Я знаю, что ты пришел, чтобы попросить, — сказала Эйлин, и её голос был тих, но звучал с кристальной ясностью, не дожидаясь его сломленных слов. Она говорила уже не как влюбленная женщина, а как стихийная сущность, читающая его самую мрачную правду. — Ты хочешь, чтобы я призвала Гнев своего отца. Настоящий шторм».

Слово «настоящий» прозвучало как приговор.

Лиам не смог стоять. Чувство вины и ужас от собственной двойной роли — предателя и спасителя — буквально согнули его. Он опустился перед ней на колени, его голова была опущена, а плечи тряслись от беззвучных рыданий. Он был не героем, а сломленным человеком, исполняющим приказ.

Его голос был сломан, превратившись в хриплый, умоляющий шёпот.

«Эйлин, я... я должен. Я знаю, что обещал, но если я не сделаю это... если Киргос падёт...» Он не смог закончить фразу, но в его глазах читалась мысль, которую вложил в него Каэл: "Тогда они придут за тобой, и я не смогу тебя защитить. Я делаю это, чтобы спасти тебя от худшего."