Легенда о золотой антилопе

Глава 2

Не прекращаясь ни на минуту, дождь лил с утра и до сего часа, как заведенный. Он тарабанил по крыше и стучал в окна, будто призрак умершего человека, желавший вернуться в свое, увы, бренное тело, и Морна, кутаясь в теплую шаль, с ужасом представляла, как сейчас откроется дверь в спальню покойного, и кто-то из бдевших у его тела людей вдруг скажет: «Хозяин ожил».

Она даже замерла на мгновенье, прислушиваясь к происходящему в доме, но в царившей вокруг тишине только часы неуклонно и споро отмеряли отмеренный срок человека.

Морна поежилась.

Хватит, целых шесть лет она прожила пленницей в этом доме, теперь, наконец, она покинет его. Эта мысль отозвалась улыбкой на бледных губах, и женщина огляделась, боясь, что это кто-то заметит... Хотя бы тот же мальчишка-прислужник, что читал псалмы у постели покойного третий час кряду, или мужчины, что понесут гроб лэндлорда на кладбище к приготовленной там могиле.

Близких родственников у покойного не осталось, а потому провожать его будут почти незнакомые люди: священник да прихожане Аргайля. Морна тоже чужая в этих местах... За шесть лет не сроднилась ни с домом, ни с самим этим краем, суровым и одиноким, так отличающимся от мест, в которых она провела свои детство и юность. Ни друзей, ни тем более родственников у нее в Шотландии не было...

И после смерти супруга, располагая достаточным состоянием и доходом, она могла бы вернуться домой...

Вот только где оно, это желанное место «дом»?

Ни в Шотландии, ни тем более в Англии Морна его не имела.

– Миледи, – заглянула в гостиную экономка, – все готово к выносу тела. Велите начать?

Часы как раз пробили три часа дня, и Морна кивнула.

– Начнем. – Она опустила вуаль на лицо и вышла из комнаты, наблюдая за последними приготовлениями к похоронному шествию.

Вскоре восемь мужчин вынесли гроб с ее мужем из музыкальной гостиной с занавешенными по обычаю зеркалами и под неумолчный звон колокольчика направились через весь город в сторону кладбища.

Перезвон того колокольчика, мелодичный и звонкий, вызывал внутри Морны невольную дрожь. И желание заткнуть уши руками... Отчего-то в его переливах ей слышался смех умершего мужа, его хриплое, сказанное на смертном одре: «Ты никогда от меня не избавишься. Никогда!»

Вот бы вырвать тот колокольчик из звонившей руки и швырнуть подальше в канаву, однако нельзя: его звон, по поверью этих диких людей, отпугивал злобных духов.

Правда, при жизни лорд Галлоуэй был и сам много хуже злобного духа, а потому, если кого перезвон колокольчика и отпугивал, то, наверно, его самого.

А это уже как-никак хоть какое-то благо...

– Леди Морна, ваш зонтик. Простудитесь ведь! – обратилась к ней жена пастора, подтолкнув руку Морны под локоток.

Только тогда женщина и заметила, что в тяжелом раздумье отвела в сторону зонт, и тяжелые капли дождя, стекая у нее по лицу, казались, должно быть, крупными каплями слез, которых она, сказать честно, не пролила по покойному ни одной.

В ней просто их не осталось...

– Благодарю, – отозвалась она, и женщина понимающе улыбнулась.

– Само небо рыдает над вашим супругом, – сказала она. – Он был опорой нашего общества и прекрасным супругом.

Знала бы эта сердобольная женщина, каким в самом деле был ее муж, не стояла бы здесь под дождем, провожая его в последний путь.

– Благодарю, – не найдясь, что сказать, снова молвила Морна. И смахнула с щек воду...

– Бедняжка, не убивайтесь вы так. – Жена пастора стиснула ее руку. – Вот увидите, бог воздаст ему по заслугам!

Только на это надежда...

– Да будет так, миссис Ринз, – всем сердцем откликнулась Морна, глядя, как гроб ее мужа вносят на территорию кладбища и опускают в мокрую землю.

Женщин на кладбище не пускали, и Морна была даже рада, что не придется стоять у разверзнутой могилы, изображая вселенскую скорбь, коей не ощущала.

Зато ощущала другое: облегчение, предвкушение и восторг.

Еще день – и она станет счастливой.

По-настоящему, а не просто разыгрывая спектакль, как было в их с лордом Галлоуэем браке.

И не важно, к какой коварной уловке ей придется ради такого прибегнуть...

Поминки уже подходили к концу, когда к Морне подступился нотариус:

– Миледи, я понимаю, время не самое подходящее, но позвольте еще только раз воззвать к вашим чувствам и разуму, относительно принятого вами после смерти супруга решения.

– Мистер Баллиол, это решение неизменно, – твердым тоном откликнулась Морна. – Как бы вы ни пытались принудить меня его изменить, этого не случится. Я тверда как скала и столь же непоколебима!

Несчастный нотариус, а выглядел он печальней скорбящей вдовы, к которой напрасно взывал, протяжно выдохнул воздух.

– Леди Морна, не обессудьте, но я всего лишь прошу, дать себе время оправиться от потери. Скорбь затмевает ваш разум, мешая мыслить разумно... А потому по прошествии времени, когда разум ваш прояснится...

– Мой разум ясен, как никогда, мистер Баллиол, – вставила чуть снисходительно Морна, но мужчина, будто не слыша ее, продолжал:

– … Вы пожалеете о содеянном, но изменить совершенного уже будет нельзя.

Морна сказала:

– Мистер Баллиол, я уже говорила, но повторю снова: я не ребенок и прекрасно осознаю последствия своих действий. – Она без единой капли сомнения поглядела на собеседника. – Завтра я покидаю Аргайль, чтобы уйти в монастырь, и все мои деньги, доставшиеся в наследство от мужа, перейдут Абердинскому сиротскому приюту. И добавить мне к этому нечего!

Мистер Баллиол застенал, казалось, это его лишают наследства, разлучая с большими деньгами.

– Но это огромные деньги, миледи, уверен, сиротам в приюте хватило бы трети означенной суммы. – Морна молча взирала на говорившего осуждающим взглядом, и тот поспешно добавил: – Тогда подумайте хотя бы о том, каким трудом ваш супруг заработал означенные средства, а вы, прости меня боже, по одному щелчку пальцев спускаете все их с рук. Разве ж так правильно?