Легенда севера. Минлея

Глава 1. Наказание

Минлея

— Ты не меняешься, — произношу я уже даже без тени грусти, как нечто извечное, незыблемое, как снежные покровы этой священной горы. Они лежали здесь испокон веков — и сто, и двести, и пятьсот лет назад, когда наши прадеды ещё читали знаки ветра и следовали за великими стадами оленей. Поколения уходят, меняются их взгляды, одежда, предметы обихода… Возникают города, иные гибнут, уступая место новым поселениям, но снег и ветер на вершине великой горы остаются неизменными — как заветы предков, как священные обряды, как сама память рода.

Не растопить годам ни вечных снегов, укрывающих землю, ни тоску, что живёт в моей душе, ни лёд сердца Ервко. И да будет, видимо, так всегда.

— Был собой, собой и останусь, — кривит нос шаман, поворачиваясь ко мне, отчего оковы на его руках слегка звенят, скользя по белоснежному ледяному полотну.

— Давно бы уже поняла, что твои потуги никогда не возымеют ожидаемого эффекта, и отпустила бы меня.

— Куда? — тихо спрашиваю я, всматриваясь в его лицо, изрезанное морщинами, словно древними рунами. — Ты разве не видишь, как изменился этот мир? Нет в нём тебе больше места.

Как и мне. Хоть и говорят, что птица — самое вольное существо, я заперта тут, в этом мире, так же, как Ервко. Вся разница лишь в том, что его цепи — из холодного железа, звенящие на ветру, а мои… Мои же, из туманов прошлого, из забытых молитв, из слов, что когда‑то были сказаны и теперь опутывают душу. Их уже не разрубить никому — ни топору, ни времени, ни самой судьбе.

— И что мне теперь, бесконечность быть твоей вэнеко¹? Ты не Нум², Минлея, он бы со мной так не поступил. Нет в тебе сострадания.

Я молчу, глядя на бескрайнюю белизну, где небо сливается с землёй. В этой бесконечности — вся наша жизнь: без начала, без конца, без надежды на избавление.

— Ты не вэнеко, — наконец отвечаю я. — Но я ощущаю себя навкой³ твоей… Откуда сострадание, Ервко? Нет и не было его во мне никогда. Как и в тебе. И мучиться нам тоже — вместе.

Уже ничего не изменит наши судьбы. Мы — как два камня на берегу вечной мерзлоты: время течёт мимо, а мы остаёмся, скованные одной цепью, одной судьбой, одним безмолвным проклятием.

Где‑то вдали поднимается пока тихий, протяжный вой — то ли ветер поёт среди ледяных кряжей, то ли духи тундры перекликаются в сумрачной вышине. Я отряхиваю крылья от налипшего снега, отчего железные перья звенят едва слышно, скользя на наледи. Скоро пора улетать.

Я сама не ведаю, зачем я снова и снова прилетаю на этот утес на краю мира. Зачем вглядываюсь в ледяные, бездушные глаза пленённого шамана? Зачем вновь и вновь мучаю себя, возвращаюсь туда, где время застыло, как замёрзшая река?

Быть может, эта боль — единственный способ напомнить себе, что я ещё жива. Что сердце ещё способно чувствовать хоть что‑то: не только холод, но и жгучую, неуместную надежду. Что во мне ещё теплится искра, которую не задул ни северный ветер, ни годы одиночества.

Это глупо. Я знаю. И всё же, как самый большой глупец, повторяю бессмысленный ритуал: прихожу, смотрю, молчу, ухожу — и снова возвращаюсь. В тщетной, неугасимой надежде отыскать хоть крупицу смысла в этом безмолвном диалоге с вечностью.

— А могла бы просто убить, — в который раз ярко намекает мне Ервко. Эти слова, словно ледяной осколок, завершают почти каждую нашу беседу. — Уверена, что сострадания в тебе нет? Или ты просто боишься снова остаться одна?

Его голос звучит глухо, в глазах ни тени мольбы, лишь холодная усмешка. Он уже давно смирился со своей участью.

— Смерть — это слишком просто для тебя, — отвечаю я, и слова мои твёрды, как вековая мерзлота. — Ты не получишь искупления, я не дарую тебе этой благодати. За свои поступки нужно нести наказание.

Как несу его я — веками, промерзая в этом вечном холоде. Каждый день, каждый миг ощущаю, как мороз проникает вглубь, сковывает душу, превращает её в ледяной монолит. И пусть там, внизу, под пеленой облаков, меняется погода, изредка радуя людей тёплым дыханием лета, — холод во мне неизменен. Он стал частью меня, как шрамы на теле, как память о совершённых ошибках.

Так же неизменна кара Ервко. Она будет с ним всегда. Навеки мы связаны общим холодом, что никогда не отступит.

— Тебе даровали второй шанс, Минлея. А со мной ты просто играешься. Только Нум вправе решать, когда мне следует покинуть этот мир, а ты держишь, не пускаешь. Это не моё наказание, это твоя безысходность.

— Знаешь, в чём между нами разница, Ервко? Ты можешь сколько угодно лепетать, что я не вправе. Но это ничего не меняет. А я могу и делаю. И никто не может мне этого запретить.

— Холод застудил твою душу, Минлея. Но я могу отогреть. Знаешь же? Помнишь?

— Нет.

И это ещё одно моё проклятие: я помню всё. Абсолютно всё, что видела, слышала, чувствовала за эти бесчисленные века. Каждый человек, каждая душа, мимолётно скользнувшая сквозь мою бесконечную жизнь, навсегда осталась во мне — словно вырезанные на костяных пластинах родовые знаки, что хранят память предков.

Я бы хотела забыть многое. Хотела бы стереть из памяти ледяное дыхание одиночества и горький привкус предательства. Но нет мне избавления. Память моя — как вечная мерзлота: сковывает, не отпускает, хранит каждую трещину, каждый шрам.

Это моё наказание. Моё бремя. И нет силы, способной это исправить.

Шаман усмехается — он знает. Знает, что слова излишни, что в этой схватке воспоминаний и раскаяния нет победителей. Я не говорю ничего в ответ. Лишь взмахиваю крыльями — резко, отчаянно, — и взвиваюсь ввысь.

Клуб снежной пыли поднимается подо мной, кружится в безумном танце, наверняка осыпая Ервко колючими кристаллами зимы. Но я уже не смотрю вниз. Не могу. Не хочу.

Хватит. На сегодня точно хватит.

Я лечу, оставляя позади пещеру, пленника, прошлое. Но оно не отпускает. Никогда не отпускает.

Потому что память — моё проклятие. И моя единственная правда.