Легенды лунной Чащи

О том, как фея полюбила Смерть

Придвиньтесь к огню, пока пламя ещё помнит старые имена. Эту легенду не записывали на пергаменте — её носили на крыльях пикси, передавая от крыла к крылу, от сердца к сердцу. И вот теперь она долетела и до нас.

В те времена, когда Вечнозелёная Чаща ещё не знала человеческих троп, Лунный родник был её сердцем — вода в нём не застывала даже в лютые морозы, а утренний туман струился, как расплавленное серебро. Северный ветер, приходивший без предупреждения, нёс с собой не вести, а само предчувствие перемен.

И вот однажды на рассвете, едва пикси расправили крошечные крылья, в водах родника родилась фея. Родилась из лунного света и влаги родника, из самого дыхания магии. Маленькая, забавная, с острыми ушками. Она лежала на мшистом берегу, глядя в небо, — и в этой тишине было больше слов, чем в любом крике.

Из глубины леса вышла Мать-Природа. Живая, прекрасная, с кожей, мерцающей изумрудом в лунном свете. Такой её не вычитаешь в свитках — такую можно только узреть воочию, если Чаща захочет. Очи её — точно кора старого дуба: трещинки, глубина, вековая тишина. Волосы струились влажным мхом, пахли землёй и дождём. Склонилась она над малюткой, и взгляд её был полон той тихой любви, какую может дарить только та, кто растит саму жизнь.

— Имя тебе — Лия Баттерфляй, — молвила она. — Расти, моя светлая. Я буду рядом.

Росла Лия не одна. Рядом с ней, в дуплах старых дубов, жили пикси — малые, шумные, вечно жужжащие. Не умели колдовать, как феи, зато ведали каждый куст, каждую корягу. Пикси научили Лию смеяться без причины, пускать кораблики из листьев и не бояться темноты. А когда достигла Лия отроческих лет, расправились у неё за спиной крылья — тонкие, как лепестки. Могла обогнать любого пикси, но всё равно каждый вечер возвращалась к их кострам.

Но всему приходит конец. Даже детству у Лунного родника. Когда вошла Лия в совершеннолетие, Мать-Природа сказала ей:

— Была ты гостьей в моём доме. Теперь строй свой. Я всегда буду рядом, но шаг ты должна сделать сама.

Лия ушла. Построила дом на окраине чащи, недалеко от той самой поляны. А вскоре у её порога появился тот, кто стал для неё всем — и слугой, и другом, и наставником. Имя его растворилось в шёпоте леса, осталось лишь звание: Старый слуга. Фей на склоне лет пришёл передать Лии знания, мудрость и опыт прожитых лет. Он был знахарем и обучил её траволечению и основам знахарского ремесла.

Каждое утро открывал ставни, каждую ночь проверял, не погас ли очаг. «Крылья для неба, корни для дома, — говаривал он. — Без корней и крылья не помогут.»

Шли годы. Дряхлел Старый слуга. Больше не взлетал — только ходил, опираясь на клюку. Но каждое утро всё так же открывал ставни. И однажды вечером, после ужина, сказал:

— Устал я сегодня, дочка. Пойду отдохнуть.

Опустился в своё любимое кресло у камина. Укрылся пледом, положил руки на подлокотники, закрыл глаза. А затем тихо испустил последний вздох — и затих. Тишина опустилась на дом. Не проронила Лия слезинки. Тишину эту приняла как часть его ухода.

Он не стучал. Этого никто не помнит, но все ведают: Жнец не стучится. Приходит, когда его зовут не словами — самой тишиной. И в ту ночь пришёл.

Лия сидела у кресла, держа холодеющую руку старого слуги. А за спиной её уже стояла Тень.

— Пришёл за ним, — сказала Лия, не оборачиваясь.

— Да, — голос Жнеца звучал как шорох листвы. — Был он хорошим слугой.

Лия медленно обернулась и впервые увидела Его. Говорят, кто видит лик Смерти — падает замертво. Но Лия не пала. Она глядела. И Смерть глядел на неё.

— Нет, — поправила она твёрдо. — Был он хорошим другом.

И тогда, говорят, что-то изменилось. Не улыбка — нет. Просто Жнец на мгновение задержал взор. Услышал. По-настоящему.

Стал он приходить снова. Не каждую ночь — лишь когда луна касалась верхушек сосен. Лия не ждала его, жила своей жизнью. А он иногда являлся из тени. Рассказывала ему о травах, о пикси, о том, как пахнет Лунный родник после дождя. Он молча слушал.

Так длилась их любовь — меж Жизнью и Смертью, меж Светом и Тенью. Она родилась из лунного света. Он был из тьмы и скорби. Две разные вечности глядели друг на друга. Их любовь нарушала законы мироздания — и потому они не могли быть вместе.

Однажды ночью спросила Лия:

— В твоём списке есть я?

Смерть помолчал. Потом ответил:

— Нет. Там больше нет твоего имени.

Лия не возрадовалась и не опечалилась. Приняла как данность. Не просила остаться — бесполезно просить то, что невозможно. Как солнце встаёт на востоке и садится на западе, так и они не могли быть вместе. Ни в этом мире, ни в том. Никогда.

И всё равно позволила себе любить. До конца.

Расстались той же ночью. Без слёз, без надежд. Лия осталась у камина. Смерть шагнул обратно во тьму. Шли дни, недели. Она не ждала чуда — просто жила. А потом поняла: носит под сердцем дитя.

В ночь полнолуния родила дочь. И дала ей имя Моргана — в честь древней королевы теней, о которой пикси слагают легенды. Не плакала Моргана при рождении — глядела. Теми же очами, что и её отец. Не пришёл Жнец в ту ночь. Но наутро на пороге дома Лия нашла цветок смерти — тот, что вырастает только там, где ступала его нога. Не вянет, не засыхает.

С тех пор, говорят, иногда он приходил проведать дочь. Не было меж ними холодности, но не было и близости. Только странное тепло — как меж двумя тенями на закате.

А потом в жизни Лии появился Юстин. Молодой чародей, который увидел её и сразу понял: вот она. Он полюбил её сильно, горячо, до самозабвения, — как пламя, что не знает пощады. А она полюбила иначе — не пламенем, а теплом, что согревает долгие годы. Спокойно, глубоко. И всё же — не менее сильно.

Вместе разбили сад. Вместе создали династию. И нарекли её Баттерфляй — именем, что дала Лие Мать-Природа у вод Лунного родника. И не простым родом он был, а родом, отмеченным лунным светом. Так стала Лия первой в роду, кому звёзды шептали «госпожа».