Легенды Оромеры. Великий Орел. Соавтор : Оксана Лысенкова

Легенды Оромеры. Великий Орёл СХВАТКА. Глава 64 (Александр Игнатьев)

Людвиг очнулся от своего волшебного сна ближе к вечеру.

Скорее всего, трёхметровый жёлтый питон ещё долго бы наслаждался неслышимой музыкой жизни, переполнявшей его от найденного им цветка. Но короткий зимний день уносил с собой солнце, и он просто замёрз.

Аккуратно сняв растение со скалы, он спрятал его за пазуху, ближе к сердцу и улыбнулся, вспомнив ту, которая своим мимолетным взглядом умела дарить ему счастье.

Среди темноты сумерек профессор, наконец, пришёл в себя и, вдруг, понял – вокруг стояла неестественная тишина.

Такого оглушительного молчания не бывает никогда и нигде. Всегда в лесу ли, в горах, или даже в доме, среди безбрежной пустоты слышится крик птицы, шум воды, шелест листы, стук покатившегося камня, или... скрип половиц.

До Людвига постепенно дошло, что надвигается что-то ужасное, и природа, в отличие от жёлтого глупого профессора-питона, подготовилась к встрече с природной неизбежностью.

Он схватил мирно стоящую лошадку за повод и уверенно пошёл вперёд, в ночь, по каменистой равнине, усеянной валунами и россыпями чёрных, сливающихся с ночной тропой камней. Людвиг только приблизительно знал, что где-то на западе в ущелье протекает речка, вдоль которой проложена торговая тропа. Но в поисках цветка он резко отклонился к востоку, и искать в беспроглядной тишине караванный путь – было абсурдом.

Надо было где-то найти укрытие и переждать непогоду.

Между тем, постепенно усиливался прилетевший из-за гор, с моря, ветер.

Вначале он только дул в лицо, забираясь за воротник толстой куртки. Потом стал больно щипать руки и шею, впиваясь своими колючими иглами в лицо.

Лошадь недовольно фыркала и пятилась назад, а человек, с усилием сомкнув замерзающую руку на поводьях, шёл вперёд, в поисках хоть какого-то грота, или пещеры.

Через полчаса совсем стемнело.

Ветер усилился и проникал теперь внутрь, к телу, сквозь меховую тёплую одежду. Лошадь сопротивлялась и не шла вперёд. Она словно звала его свернуть с пути, остановиться и подумать, но профессор твердо знал, что если он сейчас остановится в этой снежной мгле, то завтра от них останется только небольшой сугроб, который, возможно, даже найдут через несколько лет караванщики, в виде жалких остатков не до конца растащенного по норам диких зверей костяка.

Через час бессмысленной борьбы с метелью и с сопротивляющимся животным, Людвиг сильно ослаб. К тому же он периодически спотыкался и отбил себе ноги. Колени его дрожали, он всё чаще останавливался, переводя дух и пытаясь успокоить больно стучащее о грудную клетку сердце.

Лошадка категорически отказывалась показывать тупое смирение в этом мире вьюги и камней. Её взгляд давно налился кровью, и в лошадиной голове билась мысль: «Бежать и спасаться!».

В какой-то момент она всхрапнула и попятилась. Людвиг мешком повис на поводьях, не в силах крикнуть, или как-то одёрнуть беснующееся животное.

Руки, обожженные холодом, свело, и повод вырвался, разрезая ладонь.

Лошадь почувствовала свободу и, захрапев, поскакала. Людвиг, каким-то невероятным маневром, почти в прыжке, уцепился за её хвост, и она волокла его по камням, дополнительно разбивая лицо. Силы оставили профессора, и он упал, оставшись один на один с ветром, снегом, болью и отчаянием.

С трудом собрав силы, он встал на четвереньки и, вдруг, прямо перед собой, на расстоянии вытянутых рук, в круговерти беснующихся снежинок каким-то седьмым чувством угадал пустоту пропасти.

«Моя смерть близка, – подумал он и попытался перевести дух. – Я тащил лошадь, а она пыталась спасти нас обоих. Может, хоть она выживет», – Людвиг с трудом встал и огляделся.

Мгла была непроглядной.

«Но это буду не я, а лошадь», – закончил он свои мысли.

Слева было намного темнее, и человек, с трудом, дополз к чёрной стене. Там, на узком карнизе, он и нащупал большой сухой ствол дерева. Карниз защищал от метели и с огромным старанием, мечтательный математик, кое-как замотав кровоточащие замёрзшие руки, смог разжечь костёр. Сухое тепло вместе с дымом проникло под куртку, и Людвиг смог немного согреться. Сильно хотелось есть и пить. Ветер выл, и он, прижавшись к холодному камню, сомкнул глаза и тихо уснул.

***

В каких-то двухстах метрах от расщелины, (в которой медленно и покорно замерзал Людвиг), необыкновенно удобной, как площадка для взлёта и посадки огромного дракона, стояли широкие и высокие ворота, а за ними – дорожка, усаженная с двух сторон дивно пахнущим летом шиповником, и большой сад, в котором под каждым деревом стояли плоские домики трудолюбивых пчёл.

Ворота были закрыты, но изгородь рядом позволяла преодолеть себя с разбега, и умное животное воспользовалось такой неслыханной удачей...

Лошадь, наконец, подбежала к большому дому и крытым надёжным постройкам, в которых угадывался птичник, стойла для животных и амбар.

Вьюга не собиралась докладывать хозяевам о приходе чужого, но стоящая в стойле корова замычала, а лошади заржали, в курятнике запричитали куры, и, проснувшийся не ко времени, петух прокричал сонное «кукареку», едва не свалившись с насеста.

Наконец, двери дома заскрипели, и на крыльце, кутаясь в куртку, и, держа перед собой фонарь, появился высокий человек.

– Лошадка, – сообщил он окружающему миру. – Одна? Откуда?

Дверь закрылась, и мужчина, взяв дрожащую от холода и пережитого ужаса кобылку, завёл ее в стойло. Сняв вещи и седло, насыпав корма, он постоял в раздумьях ещё какое-то время, а затем, быстро одевшись, выехал на высоком тонконогом, весьма недовольном скакуне в буйство ветра и снежной крошки, щедро швыряемой горами ему в лицо. Совсем скоро его острый глаз охотника заметил маленький сияющий ярким пятном среди серой мути вихря огонёк...

***

Гидролет всю ночь швыряло и болтало в небе. Саварро несколько раз пытался приземлиться, но ветер резко настроенный на уничтожение лёгкой машинки не оставлял никаких надежд на благополучную посадку.