Легенды Талмирии: Пепел лжи.

Глава 2. Избавление от улик.

Лес вокруг хранил молчание, будто ничего не произошло. Ни треска ломаемых веток, ни шелеста встревоженных птиц — лишь густая тишина, в которой растворялись следы недавнего преступления. Даже ветер, который только что лениво шевелил верхушки деревьев, стих, словно сам лес не желал вмешиваться или становиться свидетелем.

Не теряя времени, эльф взялся за поводья лошади Шавгара. Животное тревожно фыркнуло, мотнув головой, ощущая перемену в седоках и запах смерти, но покорно двинулось вперед, когда эльф натянул поводья.

Они свернули с укатанной, пусть и заброшенной, дороги на узкую, почти незаметную тропу, утопающую в высокой траве и кустарнике. Эта тропа не предназначалась для телег, и ветки цеплялись за борта, с треском ломаясь под колесами, а сами колеса с трудом переваливали через кочки и поваленные сучья. Под ногами хрустели сухие ветки и шуршали опавшие листья. Путь к болоту отсюда был короче, чем по основной дороге, и, главное, он был малоизвестен. Им пользовались только те, кто хорошо знал лес – или те, кто хотел остаться незамеченным. Именно поэтому они выбрали его для подхода к заранее подготовленному месту.

По мере приближения к заболоченным местам воздух становился плотнее и тяжелее. Свежие лесные ароматы постепенно вытеснялись сладковато-гнилостным запахом разлагающейся растительности и стоячей воды. К нему примешивались едкие нотки болотного газа, кисловатый аромат торфа и странный металлический привкус, который оседал на языке. Мох и лишайники покрывали стволы деревьев все толще, а сама растительность становилась иной — более дикой, первобытной. Папоротники достигали человеческого роста, а между корнями деревьев поблескивала темная, застоявшаяся вода с зеленоватой пленкой на поверхности.

На границе болота стояли мертвые деревья — черные скелеты, лишенные коры и листвы. Их обнаженные ветви торчали в небо как костлявые пальцы, а стволы были источены жуками-короедами и временем. Некоторые упали, образуя естественные мостики через топкие места, другие стояли, накренившись под немыслимыми углами. На этих мертвых великанах не росло ничего, кроме редких лишайников бледно-серого цвета. Они создавали мрачную картину запустения и смерти, словно сама природа показывала, что жизнь здесь отступает перед силами разложения и тления. Воздух между ними был неподвижен и тяжел, как в склепе.

По мере продвижения вглубь леса воздух становился тяжелее, гуще. Исчезли легкие ароматы лесных трав, их вытеснил плотный, сладковато-гнилостный запах разлагающейся растительности и сырой земли. Даже свет, пробивавшийся сквозь кроны деревьев, казался здесь более тусклым, как будто сама атмосфера поглощала его яркость. Под ногами захлюпало. Стволы деревьев покрылись толстым слоем мха и лишайников, а между ними тут и там поблескивала темная, застоявшаяся вода с зеленой пленкой на поверхности.

Заболоченный участок начался раньше, чем предполагал Черноволосый Эльф, но он безошибочно вел лошадь, выбирая места потверже, ступая по кочкам и старым корням. Каждый шаг требовал внимания и сосредоточенности. Одно неверное движение — и колеса телеги могли провалиться в топкую жижу, намертво увязнув посреди болота.

В пути, когда плотный лес скрыл их от случайного взгляда со стороны дороги, а шум телеги заглушал все остальные звуки, Черноволосый Эльф воспользовался моментом. Словно прислушиваясь к лесу, он слегка наклонился над телом гоблина, все еще лежавшим на дне телеги. Его пальцы, ловкие и быстрые, как у опытного карманника, скользнули под воротник рубахи убитого. Он помнил этот перстень – заметил его еще тогда, когда только вышел из кустов на дорогу, когда гоблин машинально проверял свои ценности. Простой золотой перстень с печаткой, но чистое золото ценилось везде, а гильдейский знак придавал изделию дополнительную ценность для правильного покупателя.

Одно короткое, резкое движение – кожаный шнурок лопнул. Перстень оказался в руке эльфа.

Тропа стала совсем плохой, колеса телеги вязли в мягкой почве, лошадь всхрапывала, мотая головой. Но Черноволосый Эльф знал каждый поворот, каждый опасный участок этого пути. Он пробирался сквозь густые заросли болотной высокой травы, обходил глубокие топи, его глаза, привыкшие к полумраку чащи, безошибочно выхватывали из едкого тумана, поднимавшегося от трясины, едва заметные ориентиры. И наконец, сквозь пелену влажного воздуха и завесу серых лишайников, свисающих с ветвей мертвых деревьев, впереди показался просвет.

Черноволосый выбрался на относительно сухой участок, втягивая носом смешанный запах торфа, стоячей воды и прелой листвы. Поляна перед ним была не случайной прогалиной, а тщательно выбранным местом — небольшим островком твердой земли среди зыбкого мира топей и трясин. Здесь, полускрытая между двумя искривленными, словно в судороге, деревьями, стояла его телега с лошадью. Простая, крепкая, заранее оставленная накануне, чтобы сейчас принять на себя груз кровавой добычи.

Животное радостно заржало, увидев хозяина, но Черноволосый цыкнул на него, призывая к тишине. Даже здесь, в самом сердце глухомани, он чувствовал тревогу. Не от страха быть пойманным — вряд ли кто-то осмелился бы забраться так глубоко в болотистую часть леса. Нет, это был иной страх — суеверный, глубинный, тот самый, что заставлял их с Белокурым решить не оставлять тело в трясине.

Вид знакомой телеги стал сигналом — первая, самая опасная часть плана почти завершена. Вытерев пот со лба тыльной стороной ладони, он бросил критический взгляд на лошадь гоблина — животное устало, по его бокам струился пот, но оно еще могло послужить последний раз.

На поляне некогда было предаваться раздумьям. Черноволосый тут же принялся за дело — сначала нужно было перегрузить товар. Он расстегнул кожаные ремни на телеге гоблина и методично начал перетаскивать мешки и свертки на свою повозку. Работа была тяжелой, спина ныла, влажный воздух забивал легкие, мелкая мошкара лезла в глаза. Каждый мешок, полный эльфийских трав, причудливо расшитых тканей или южных диковинок, на мгновение задерживался в его руках — не ради осмотра содержимого, а скорее из жадного предвкушения той суммы, которую все это принесет у скупщика.