Легенды Талмирии: Пепел лжи.

Глава 11. Жрецы и Старейшины.

Сержант Галион молча стоял у натянутой верёвки, отделяющей пепелище от леса, и смотрел на обугленные останки дома. Он думал о том, как всё вокруг непрочно и хрупко — дом, жизнь и даже память. Ещё вчера здесь кто-то жил, дышал, грелся у очага. А сегодня — пепелище, возле которого лежит мёртвое тело.

И всё же природа словно и не заметила беды. Солнце пробивалось сквозь листву, неся с собой тепло и равнодушие. Муравьи спешили по своим делам в пожухлой траве, в ветвях щебетали птицы, а в вышине спокойно плыли облака. Всё продолжалось, как ни в чём не бывало. Лес жил своей жизнью — безжалостной, спокойной и вечной.

Порыв ветра донёс с пепелища горсть пепла, и Желудь машинально смахнул её с сапога. Зола осыпалась с обуви, будто случайный мусор, не стоящий внимания. Он вздохнул, опустил руку — и тут краем глаза заметил приближающегося Ринфела. Тот шёл медленно по выжженной траве, опустив голову и крепко сжимая ремень снаряжения. Сержант повернулся к идущему стражнику.

Сутулая фигура и угрюмое лицо Ринфела давно стали привычным зрелищем. Галион машинально сжал рукоять меча — в памяти всплыли старые, горькие воспоминания.

Когда-то Ринфел был совсем другим. Крепкий, улыбчивый, с уверенным голосом — из тех, кто мог поддержать беседу во время дежурства и не прочь был поболтать после смены. Особенно запомнился Галиону тот день, когда Ринфел впервые привёл в казармы своего сына. Юный, восторженный парень с ясными глазами и лёгким нравом. Отец и сын стояли рядом, когда мальчишка получал оружие и впервые накинул на плечи плащ городского стражника. Казалось, вся жизнь у него впереди.

Но впереди ждала беда.

В злополучный вечер в трактире «Медвежий Лог» пьяные орки, служившие охранниками торгового каравана, прибывшего в город накануне, сцепились с местными завсегдатаями. Трактирщик вызвал стражу. Ринфел с сыном, дежурившие неподалёку, прибыли первыми. В завязавшейся драке мальчишка получил удар со спины тяжёлым табуретом, который сломал ему позвоночник, а по сути, и жизнь так как сделал его на всю оставшуюся жизнь парализованным.

Орков повесили на площади. Всем казалось — справедливость восторжествовала. Только единственному сыну Ринфела здоровья это не вернуло. С тех пор он замкнулся, стал угрюмым, словно отгородился от мира глухой стеной. За молчаливость и привычку избегать разговоров его прозвали Глухарём.

Подойдя к сержанту Галиону, Ринфел негромко произнёс:

— Как думаешь, кто будет заниматься расследованием? Местные власти вряд ли возьмут на себя такую ответственность. Скорее всего, привлекут мага из представительства Конкордата.

Галион кивнул, медленно перевел свой взгляд на обугленные жерди, все то что осталось после пожара от сушилки трав старого Отшельника.

— И правильно, — глухо отозвался он. — Не дело это для нашего следователя Тиралиса Хромого. Здесь не простое убийство... Нашему Тиралису только кражи пирожков на рынке расследовать. Вот увидишь, он сегодня даже не почешется, чтобы сюда прийти и осмотреть место преступления. Будет ждать официального распоряжения от Старейшин.

— Думаешь, Конкордат согласится расследовать это дело? — негромко спросил Ринфел.

— Обязан, — отрезал Галион. — В Ду Лотэне есть Дом Конкордата и там точно есть маг расследования. Торопыгу отправили с сообщением для Старейшин и жрецов, а если так, то в представительстве Конкордата уже знают о случившемся. Старейшины обязаны проинформировать их представительство.

Ринфел промолчал, он полностью был согласен со своим начальником. Ещё раз бегло осмотрев ближайшие к поляне заросли, он поправил лук на плече и ушёл к своему посту.

А Галион остался стоять у верёвки. Лес вокруг будто дышал ему в спину. И чем дальше он смотрел на выжженное место, тем сильнее в душе тоже росло нехорошее предчувствие и тревога.

За несколько часов до полудня на Поляне Отшельника, со стороны торгового тракта, начал доноситься слабый, едва уловимый шум. Сперва он напоминал шорох далёких листьев или не ясное перешёптывание невидимых теней в чаще, но с каждой минутой становился всё отчётливее. Это к поляне приближались первые любопытные горожане, до которых уже докатилась страшная весть о случившемся. Тихие разговоры сливались в монотонный, нарастающий гул, перемежаемый короткими криками и неторопливым топотом множества ног.

Сержант Галион, услышав этот шум направился к краю поляны, где начиналась тропа, ведущая к торговому тракту, чтобы получше рассмотреть, что там происходит. Остановившись на самом краю поляны, он увидел, как по заросшей лесной тропе, петлявшей от торгового тракта к поляне, идут эльфы из Ду Лотэна — кто поодиночке, кто небольшими группами. Видимо весть о смерти Арлинда и пожаре разнеслась по городу ещё с самого рассвета, и теперь, ведомые тревогой, суеверием и природным любопытством, жители один за другим шли к месту трагедии, невзирая на немалое расстояние.

Некоторые шли семьями, другие группами, обсуждая случившееся и перебрасываясь редкими фразами. Дети пытались обогнать взрослых, чтобы первыми увидеть, что осталось от дома отшельника. Старики шли медленно, останавливаясь у каждого поворота тропы, словно собирая в памяти образы былых дней. Даже редкие торговцы, оставив на время лавки, спешили вслед за остальными — в Ду Лотэне подобное случалось нечасто, и никто не хотел упустить возможность увидеть место ночных событий своими глазами.

У Галиона внезапно заболела старая рана на плече. У него всегда так бывало перед неприятностями. Его лысая голова поблёскивала под редкими лучами солнца, пробивающимися сквозь медленно ползущие облака.

— Ринфел, — бросил он стражнику, стоящему около импровизированного ограждения. — Ни одного любопытного на поляну не пропускай. Пусть стоят за веревкой.

Ринфел молча кивнул, плотнее сжав губы и оглядывая приближающуюся толпу.

Первыми до поляны добрались самые любопытные и любители сплетен. После них начали прибывать ростовщики, ремесленники и торговцы. За ними потянулись старики с посохами, небольшие группы молодежи, женщины с детьми. Толпа гудела, как потревоженный улей, разбиваясь на кучки, перешёптываясь и строя догадки.