Легионы просят огня

Глава 19. Прорыв

Сегест, сын Ингвиомера, царь хавков, 54 года

Римляне так и не научились нас понимать. Они зовут меня «rex», что значит — царь. Для них я — повелительхавков, германцев. Они думают, что именно я, Сегест, сын Ингвиомера, делаю хавков союзниками римлян — лично, своей волей...

Нет, римляне так ничего и не поняли.

Сейчас, здесь, в темной тишине моего царского дома, я сижу за столом и жду, пока моя жена — одна из моих жен — принесет мне тарелку с похлебкой. Мой обед на римский манер. Свекла. Капуста. И немного мяса. И много воды. И чеснок. Фракийская похлебка, которая выглядит так, словно в миску плеснули свернувшейся крови. Хорошо, что здесь темно, от света у меня начинают болеть глаза и затылок. На свету мне придется решать, за кого я — за себя или за римлян.

Римляне считают, что именно я, Сегест, своей волей могу повернуть народ хавков против остальных племен...

Смешные люди.

Рекс — это не титул. Это всего лишь сочетание звуков, которое что-то означает только для римлян. Для германцев «rex» не стоит ничего. В Риме все решает Август, здесь решает общее собрание. Когда соберется толпа крикунов, называющих себя свободными воинами, я должен убедить всех — и каждого! — что то, что я делаю, правильно и умно. Римляне называют себя политиками, но настоящий политик здесь только я.

Политик, который ждет, пока жена принесет ему похлебку, которой стоило бы кормить свиней. Римское блюдо. Рим – это будущее. Будущее, в котором я не должен выслушивать каждого крикуна. Рим — это будущее, которое вот-вот станет прошлым… спасибо Арминию, будь он проклят!

Прекрасное будущее для моих детей.

И ради этого я готов жрать даже пойло для свиней.

Туснельда. Мне сейчас трудно произнести это имя. Девочка моя, девочка. Я — счастливый человек. У меня есть сыновья, которые заменят меня, когда я ослабну. Крепкие, сильные, умные… И одна девочка, ради которой я живу, ради которой рассорился с Арминием.

Арминий-Германн. Будь ты проклят. Ты отнимаешь у меня мою девочку.

Мою маленькую, прекрасную, нежную девочку.

Крошечные ладошки, лежащие на моих глазах. «Угадай, кто». Я смеюсь. Я плачу. Я отец.

Я помню исцарапанные коленки. Смешные, угловатые. Помню, как ты жаловалась на братьев, помню, как стояла, наклонив голову на плечо… и говорила серьезно, как большая.

И крошечные пальчики, трогающие мои жесткие волосы…

Моя маленькая, моя красивая. Мой свет. Моя маленькая девочка, которая больше никогда не будет моей.

Ублюдок Арминий.

Она где-то там, моя девочка. Далеко. Там, с этим ублюдком, которого выбрали герцогом всей Германии.

Где эта чертова жена с тарелкой овощной похлебки?!

Сколько можно возиться?! Неужели даже свиньи… или римляне! – готовы столько ждать?!

Германн. Гнусный вор. Как хорошо, что здесь темно. Иначе моя голова взорвалась бы от боли.

* * *

Когда жена, наконец, появилась, Сегест посмотрел на нее исподлобья тяжелым, бесцветным взглядом.

Жена вздрогнула и остановилась. В глубокой миске медленно колыхалась жидкость цвета свернувшейся крови.

Сегест, сын Ингвиомера, царь хавков, выпрямился.

- Вылей это дерьмо свиньям! А мне дай мяса.

* * *

Как легко быть на стороне победителей. Тот, кого называли Тиуторигом, перекатился в сторону, под прикрытие куста, и поднял «волшебное стекло» – длинную медную трубу. Если смотреть через нее одним глазом, увидишь очень далеко. И все становится близким. Единственная ценность, что у него есть, не считая деревянной руки. «Волшебное стекло» -- подарок Пасселаима.

Даже полубогам нужны помощники-люди. Вроде него, Тиуторига.

В этом времени.

Из всех людей, что привез с собой Пасселаим, в живых остался только он один.

Тиуториг перевернулся на спину. «Я, в общем-то, тоже мертв».

Ах, да. Есть же еще фокусник… Но он не воин.

Мелкий дождь крошечными каплями оседает на лице. Хорошо. Прохладно. До подхода римлян к склонам Ловушки — еще несколько часов. Им сейчас нелегко там, в их лагере. К ним подтягиваются те редкие счастливчики, что смогли вырваться из леса. Раненые, изможденные, потерявшие надежду…

Этот караван римляне точно не доведут. Тиуториг представил сухую месопотамскую жару, синее горное небо, высохшие травинки, красную пыль в воздухе, поднимающуюся от копыт закованных в железо лошадей — от нее свербит в носу и хочется чихать. И сидишь весь в этой пыли, как в дерьме.

Он тогда сидел на лошади и чихал. Идиотизм.

А потом раздался крик. Тиуториг поднял голову и увидел, как голубое небо закрывают тысячи стрел. В головной отряд ауксилии ударили из засады. Парфяне! Тиуториг в доли мгновения оказался на земле, закрылся щитом.

Сидящий перед Тиуторигом всадник превратился в ежа – вместе с лошадью. Утыканные стрелами, они молча рухнули на землю. Вокруг жалобно ржали раненые лошади. Тиуториг оглянулся. Столб пламени и черного дыма взвился позади – в хвост римского каравана ударили метательные машины, огромные огненные шары летели с неба. Разносили людей и конец в клочья. Парфяне хорошо подготовились. Ущелье перекрыли отрядами лучников и боевыми машинами. Тиуториг все видел. И все запомнил.

Отрывистый стук втыкающихся в щиты стрел. Крики и стоны раненых. От удара тяжелых стрел всадники теряют руки… даже головы…

«Теперь мы знаем, что чувствовал Красс в Парфии», шутили трибуны легиона. Черный римский юмор. Тиуториг лежал, закрыв глаза и вспоминал. Именно тогда он возненавидел тех, кто посылает в бой – а сам не идет. Всех этих падальщиков.

На границе Рима и Парфии шла постоянная война. Германские ауксилии использовались день и ночь, без сна и отдыха. У римлян плохая конница, без германцев им не справиться с быстроногими парфянскими всадниками. Война за каждый кустом. За каждым горным выступом. В каждой деревне. В каждом отравленном колодце. Потери, потери, потери.

Сводящая с ума жара.

Если над всем этим не смеяться, можно сойти с ума. Многие и сходили.