Лекарь Жестокого Генерала, или Скандальный Отбор

Глава 8. Воровка али пуще?

— Она же ведьма, матушка! — проговорил он с истеричными нотками, явно ожидая, что мама сейчас обрушится на меня кадилом.

Или разведет костер, как того хотели добрые постояльцы трактира.

— Да какая она ведьма, ты шо удумал?! — рявкнула мама.

Так, что у меня в голове посыпались все уцелевшие мысли.

Она распахнула дверь деревянного дома с такой решимостью, что та, кажется, смирилась и перестала скрипеть.

А изнутри — тепло, свет и запах свежего хлеба. Такой, от которого слезы на глазах — и не от дыма. Ароматно, что до слюней пробирало. Еще и живот предательски заурчал.

— Она вылечила меня! — взволнованно заявил Гриша, как будто пытался объяснить маме, почему меня следовали выкинуть обратно.

— Лучше б ужо добила…

— Она идет против законов, мама!

— Обычная травница! В чем ее вина?! В том, шо не такое дурбецело?! — буркнула мама, щурясь на меня. — И спасла тебя, дурака такого! Понятия не имею, как ты стал богатырем и не помер еще.

Потом она треснула его полотенцем. С любовью. Смачно. По рукам.

А я…

Я сидела в шоке.

Просто сидела.

На стуле. Да, меня еще и посадить успели. Только вот не помню — в какой момент?

Меня… спасли? Не сожгли? Не сдали князю? А просто… приютили?..

— Никакая она не травница… а лекарей женщин не бывает, — обиженно сопел Гриша, держась за руку, куда зарядила его мама.

Еще и подул на ушиб.

— Какие мы нежные телята… тьфу! — сплюнула мама. — Бывает, конечно! То, что дурачье мужское сжигало на костре всех неугодных и разумных баб, еще ничего не значило.

И бодро зашаркала по дому, собирая тряпки.

— Иди вон, воды лучше набери! — рявкнула она.

Гриша дернулся. Я — с ним заодно. Только я еще и привстала, из рефлекса.

Но мама не дремала:

— Сядь! — бросила в мою сторону. — Это тока для Гриши было!

Я села обратно. Примерно, как мышь, которой кошка сказала «не двигаться».

— Это еще зачем?! — пролепетал Гриша, уже с ведром в руке.

— Шоб ты спросил! Все! Погнал за водой, быстро! — устало махнула мама рукой и чуть ли не пинком под мягкое место выдворила из дома.

Когда за ним закрылась дверь, мама обернулась ко мне.

Тут же как-то стала мягче. Точнее — лицо все еще было строгое, но взгляд… теплый.

Она наклонилась вперед, прищурилась. Ее кожа сморщилась еще больше. Морщины стали более заметными. Но в голубых глазах было столько доброты, что невольно разжималось какое-то напряжение внутри.

— Ну-с… рассказывай, кто ты такая, и зачем спасла дуралея моего, чуть не пожертвовав собой. — Оставила бы его помирать ужо… что мертво — умереть не может, как говорится.

Протянула мне полотенце.

Улыбнулась.

Так по-доброму, что у меня зачесались глаза от несуществующих слез.

— Ну-ну, ты чаво, девонька? — мягко потрепала меня по щеке старушка, смотря так внимательно и ласково, будто я была ее потерянной внучкой, а не беглянкой, которой на хвосте висел дракон.

Она, кряхтя взяла тяжелый стул и медленно, со вздохом облегчения, села рядом.

Руки у нее тряслись — усталые, изможденные, но добрые и почему-то знакомые. Женщина попыталась скрыть эту дрожь, судорожно сжав в кулачках край старого сарафана.

Платье у нее было явно видавшее виды, но когда-то дорогое, добротное, из тех, что шьют для господ, а не для обычных крестьянок.

— Меня… Глашей зовут, — представилась она, сощурив глаза и присмотревшись ко мне. — А ты кто, миленькая?

— Меня… Мирой зовут, — ответила я, не зная, куда деть руки, ноги и совесть, которая отчего-то мучительно скреблась где-то внутри.

Наверное, совесть впервые за долгое время решила показать, что она еще существует и даже местами жива.

— Мира, значит… — кивнула Глаша, словно подтверждая про себя какой-то давний, не совсем приятный вывод.

Она посмотрела на меня снова.

Спокойно, мягко, как на птенца, выпавшего из гнезда, которого и прибить жалко, и обратно посадить некуда. От этого взгляда у меня отчего-то защипало в глазах, и я быстро заморгала, чтобы ненароком не расплакаться.

— Спасибо вам… огромное… что приютили меня и забрали с улицы. Я… даже не знаю, чем вам отплатить! У меня два серебряных есть! — горячо заверила я и начала рыться в своей сумке.

Глаша тут же опустила взгляд вниз, засмущалась и протянула ко мне руки, пытаясь остановить.

— Да погоди, девонька, ты чего это удумала? — мягко сказала она, коснувшись моих испачканных рук, не побрезговав и не отдернувшись, как это сделал бы любой другой человек.

В общем, Глаша с каждой минутой нравилась мне все больше.

От нее веяло теплом, материнской заботой, которую я утратила слишком рано и таким уютом, что я невольно заскучала по дому. По дому, который никогда не увижу.

— Мира, — продолжила она спокойно. — Ты моему сыну жизнь спасла. Дай и нам тебе добром за добро отплатить. А то ему мозгов хватало на то, шоб шеи кому-нить сворачивать.

— Что вы… мне ничего не нужно, — я замахала руками, категорически отказываясь от такой помощи.

Помощь принималась плохо, очень плохо, особенно после стольких приключений на мою пятую точку. Но… если подумать, то помыться бы не помешало. А все остальное я сама, обязательно сама!

Глаша улыбнулась чуть хитровато, совсем слегка, так, что у меня даже сердце замерло от подозрения.

— Ой ли? Совсем ничего не надо? Небось и место для ночлега у тебя имелось? — с доброй иронией спросила она.

Как раз этого у меня и не было.

— По глазами вижу, что нет! Оставайся, скоро ль уже солнышко выглянет… и недруги твои уйдут.

Упоминание о недругах заставило вздрогнуть.

— О! Чуть самое главное не забыла. А чаво это они гнались за тобой? Неужто ты воровка али пуще?