Лекарь Жестокого Генерала, или Скандальный Отбор

Глава 9. Девку закидали камнями…

— Перун с вами, тетя Глаша! — отмахнулась я.

Ну, всей правды не скажу, конечно. Но какую-то часть обязательно. Ведь у меня была своя легенда, которую нужно было поддерживать.

Я почувствовала, как мои щеки снова пылают от смущения и позора, поэтому замялась и лишь криво улыбнулась в ответ.

— Вы верно подметили, я… никакая не ведьма и уж тем более не настоящий лекарь, — честно призналась я, опустив глаза. — Я просто травница. Знаю травы и немножко умею ими пользоваться, вот и все мои умения…

— Эт я поняла уж, — тихо сказала Глаша, пристально рассматривая точку где-то между моей головой и дверью.

Взгляд у нее стал рассеянным, задумчивым и каким-то тревожным. То ли сына высматривала, то ли беспокоило что-то.

Я поежилась. Поняла она, конечно, правильно, только тревожность эта меня нервировала.

Не от нее, от жизни в целом.

— Только вот вопрос, откуда ж у тебя, девонька, такие знания про травы? — наконец заговорила она снова, осторожно и очень тихо. — У нас запрещено обучаться девонькам. Коли кто прознает, что справна ты во врачевании…

Она не договорила, но глаза ее стали такими печальными и серьезными, что даже дураку стало бы понятно: оставят от меня мокрое место.

Да и то вряд ли. Скорее сухое и дымящееся.

Я тяжело вздохнула. Князь Торен себе не изменял. Он был все так же жесток, все так же тираничен и терпеть не мог любого, кто хоть немного выделялся. И от чего он не влюбил женщин со знаниями?! Женоненавистник какой-то… как бы сюда завести команду феминисток.

— Ток не всех это касалось… — вдруг тихо проговорила Глаша, придвинувшись ближе и опустив голос почти до шепота.

Я прислушалась.

— Есть у нас врачевательницы… Особые такие, знахарки настоящие. Сильные. Только живут они тихо, в Деревне «Буровка». Никто их не трогает. Боятся, видно, их силы. Там они и девочек учат.

Про деревню «Буровка» я, конечно, знала.

Много хорошего о ней говорили, да и мама в свое время часто показывала ее на старой, потертой карте.

Палец мамы медленно водил по бумаге, останавливаясь где-то возле западного края Светодолья, там, где зелень казалась гуще, а лес темнее.

Мама всегда говорила, что если уж где учиться травничеству и врачеванию, так только в Буровке, ибо знания эти тамошним детям с рождения прививались, как умение дышать.

Добраться до деревеньки было несложно.

По дороге, что к мосту вела. Старому, каменному, через речку быструю. Мост этот, судя по картам и рассказам, вел прямиком к Буровке.

А там, за ним, и сама деревня начиналась, укрытая лесами и туманами, словно специально спрятанная от любопытных глаз.

Жили в Буровке люди простые — травницы, знахари, старики и охотники.

Ходили там с давних пор удивительные легенды. Говорили, будто лес по ночам оживал, да так сильно, что путнику несчастному лучше было ночью на дорогу носа не высовывать, если, конечно, не мечтал он случайно пересечь границу с Навью.

Навь, как известно, не любила праздных гуляющих, да и сама была гостьей частой и незваной.

Особенно впечатлял меня дуб Весела, что стоял неподалеку от деревни. Об этом я уже читала из книги про историю создания этих земель.

Старики рассказывали, будто дуб этот — живой. Ну, не в прямом смысле, конечно. Просто, мол, слышит он, как человек смеется.

Весело — листва шумит, грустно — ветви опускает. Правда, никогда я такого не видела.

Но сказка-то красивая. А сказкам у нас принято верить — не навредят.

— Родилась я не там, теть Глаша, — заговорила я тихо, глядя на старушку, — но долгое время в Буровке пробыла. Вот местные знахари и обучили меня хворь всякую побеждать.

Глаша слушала внимательно, даже голову чуть набок наклонила, будто старалась каждое слово мое на вес проверить. А потом глаза ее вдруг заволновались, словно поняла она что-то и испугалась того понимания.

— А родичи-то твои где? — спросила она осторожно, тихо так, почти шепотом.

Я невольно опустила взгляд.

Сердце тут же заныло, словно рана свежая. Воспоминания о семье были тяжелыми. Я никому еще об этом не говорила.

Не могла.

Да и времени-то мало прошло — боль не ушла еще, да и вряд ли скоро уйдет. Потому и молчала, опустив глаза в пол, чтобы не разрыдаться ненароком перед доброй женщиной.

Глаша увидела это, сразу все поняла и закивала:

— Ладно, ладно, молчи уж… вижу, личко у тебя печальное. Значит, не время еще тебе про это говорить. Все хорошо у тебя будет, Мира, вот увидишь! — с улыбкой мягко сжала она мою руку, пытаясь утешить и согреть одним только этим жестом.

Стало на душе тепло, словно кто-то окутал меня старым бабушкиным пледом, мягким и уютным. Я улыбнулась и с благодарностью сжала ее ладонь в ответ.

А она уже переменила тему, будто понимая, что мне сейчас тяжело думать о прошлом.

— Ты, небось, на отбор к князю собралась? — спросила она неожиданно, вставая с кряхтением и направляясь к полке.

Я кивнула, вздохнув. Зря, что ли, бегала и падала в грязь?

— Да. Хочу… попробовать. Может, устроиться лекарем.

— Заклюют тебя мужики-то, — покачала головой Глаша с материнским сочувствием.

В ее руках уже мелькал хлеб, а в воздухе тут же повис аппетитный запах.

Желудок немедленно напомнил о своем существовании и громко заявил, что был бы не против подкрепиться.

— Они травничество за врачевание не считают, — пояснила она устало, нарезая ломти хлеба и укладывая их на старую, потертую тарелку.

Я усмехнулась.

— Я не боюсь, — соврала я.

— А зря, — заметила она.

— Девку одну недавно камнями закидали. До смерти! Представляешь? За то, что вылечила паренька, которого не смогли их хваленые волхвы поднять. Так что тебе повезло, что ноги унесла вовремя...