Лекарь Жестокого Генерала, или Скандальный Отбор

Глава 19. Как попасть в замок и не спалиться

Варианты, как ни странно, нашлись быстро. Ну еще бы — стоять куковать под воротами до утра было бы не просто глупо, а вопиющей глупостью с орнаментом из отчаяния. Ворота все равно утром откроют. И князь, будь он неладен, с меня спросит. Ему плевать, что меня волхвы пинком под зад за ворота выставили, — он спросит. Со всей своей звериной прямотой и, что хуже всего, с мечом в руке. А я что? Буду моргать, улыбаться и мычать, как буренка на убой? Нет уж. Я, конечно, девка простая, но на плаху идти добровольно не намерена.

Надо выкручиваться самой. Потому как, как говорила одна моя старая наставница, проблемы индейцев вождя не волнуют, а в нашем случае — проблемы травницы князя интересуют разве что в момент, когда она перестает быть травницей и становится трупом.

Побрела я, значит, по деревне. Ноги, как-то сами по себе, вывели на рыночную площадь. Там как раз закручивали лавки, сворачивали ткани, заталкивали бочки в телеги. Народ расходился по домам, зевая и переругиваясь, кто успел кому на ногу наступить. Я шла медленно, как в тумане. Живот бурлил так, будто я проглотила злую болотную нечисть, которая теперь ссорилась с моей печенью.

Я же целый день не ела. Совсем. Ни ложки похлебки, ни крошки пирога. Служанки мои чай пили и пирожки грызли, а я — между волхвами, лекарями и разъяренным князем. Ну не до того было, честное слово.

Но что самое обидное — лишнего куска хлеба ни у кого не нашлось. И не потому, что не было. А потому, что вид у меня был как у выброшенной скатерти: вся в пятнах, в пыли, с всклокоченными волосами и запахом — эээ… ну, скажем так, далеко не фиалковым. Кто ж такой милости окажет? Только собаки да нищие. А они у нас — конкуренты.

Я уж хотела заглянуть за амбар, может, кто огрызок оставил — и то радость. Но тут…

— А-а-ай! Эй! Кто-нибудь!

Крик донесся со стороны окраины деревни. Я, конечно, сначала притормозила. Вдруг пьяный? А потом вслушалась. Нет, не пьяный. Напуганный. И сильно.

Развернулась и пошла на звук.

А ноги — будто сами понесли. И правда, через пару мгновений увидела картину: крыша хлипкой избенки, на ней сидит мужик.

Грудище широкое, плечи — будто жерди от мельницы, руки — обмотай такую тряпицей, и получится лучшая в мире терка для корнеплодов.

Только... Без ноги. В смысле — с деревянной, настоящую где-то по дороге потерял, наверное.

А лицо... Лицо у него было — как у хлеба. Да-да, того самого — деревенского, ржаного, с трещинкой сбоку, где корочка чуть подгорела, но внутри — мягкий, душистый и теплый.

Глаза — серые, честные, с той самой морщинкой в уголке, что появляется у тех, кто больше смеется, чем злится.

Усы, седые, щетинистые, как стог сена после грозы. Волосы — редкие, но в пучке завязаны.

Щеки — румяные, как яблоки. И взгляд… вот такой взгляд бывает у людей, которые по жизни пахали больше, чем говорили, и не ожесточились при этом. Добрый он был, этот взгляд.

А внизу — лестница валяется.

Рядом — ни души. Только какой-то паренек фыркнул: «Нечего на крышу лезть, коли одной ногой прыгаешь».

— Ты чего там забыл, отец? — крикнула я.

— Лестницу сдуло! — закричал он мне, склонившись чуть вперед. — Эй, девонька, помоги, а? Дуня там, кошка моя, котят родила прямо в соломе, хотел их вниз забрать, да лестницу как вихрь — бах! — и нет!

Дуня, кошка. Родила. На крыше.

Н-да.

Но не бросать же человека?

Подбежала. Подняла лестницу, кое-как закрепила, проверила — держится. Тряпка не тряпка, а женщина с руками.

— Лезь! Осторожно!

Он, скрипя и ругаясь, спустился.

— Ну и погодка, ну и день! Одна радость, что Дуня с котятами цела… Спасибоньки, девка. Без тебя бы я до утра тут каркался.

— Да не за что, — буркнула я.

— Семен, — сказал, когда отдышался. — Спасибо, девонька. Сам не знаю, чего б делал. На Дунечку-то и поругаться рука не поднимается. Один я. Кошка — родня.

Я покивала. Понимала. Бывало и со мной, что единственный кто тебя обнимет — это кошка, да и та из жалости.

— Я Мирослава.

— И чего ты скитаешься по улицам, Мирка?

Я пожала плечами. Ну, думаю ему рассказать можно. Ничего же преступного не сделала.

— Меня со двора княжеского выгнали. А надо бы туда вернуться. Назначена я за одним больным смотреть, а теперь вот... как в чужом мире. Князь узнает, что я не на месте, голову с плеч.

— Князь? — переспросил он, прищурившись. — Торен?

— Ага, он самый.

Семен покосился на меня и тихо хмыкнул.

— Да ну? А чего ж ты не пролезешь обратно?

— Ага, по стене что ли? Там высота с три телеги.

Он усмехнулся. Заговорчески подался ближе.

— А я тебе скажу, Мирка… Я эту стену, с другими мужиками, как раз и строил. И есть там лазейка. В северной части. Мы тогда лестницу потеряли, а класть-то надо. Вот и выложили кое-где камни так, чтоб можно было лезть. Специально. Не всем, конечно, об этом трепать можно, но тебе — можно. Бросать хорошую девку без крыши над головой — не по-человечески.

Я выдохнула, будто мешок сбросила.

— Семен, ты — золото. Прямо на двух, прости, одной ноге стоишь. Показывай.

— Не дойду. Но опишу. Видишь, где таваша старая, с выбитым окном? Вот от нее направо, потом налево, мимо яблони, и камень в виде кабаньей головы — ориентир. Там начнешь — и полезешь.

Я раскрыла рот, потом закрыла. Пожалуй, впервые за день мне улыбнулась удача. Пусть хромая, однорукая и с кошкой на крыше, но все же — удача.

— Спасибо, Семен.

Он кивнул, одернул рубаху и, спотыкаясь, побрел к своей калитке, откуда доносилось истошное мяуканье. Видимо, Дуня была недовольна, что ее детей собирались перевозить без разрешения.

А я — пошла искать кабанью башку и свой путь обратно.

И вот я, в потемках, стою у стены. Передо мной — выпирающие камни. Рядом — кабанья башка. Прям как Семен сказал.

Выдохнула. Сняла сумку с плеч, завязала на спине. Подтянула пояс. Проверила узлы на юбке. И начала лезть.