Лекарь Жестокого Генерала, или Скандальный Отбор

Глава 23. Как ты его вылечила?

Ладно. Раз меч над головой висит, как переспелая тыква на гарпуне, значит, сидеть и жалеть себя некогда. Надо работать.

Хочешь выжить — лечи. Хочешь лечить — обезопась остальных. А помочь, как водится, никто не спешил. Да и боялись от князя получить. Я — одна, как уж на сковороде.

Первым делом я заперла дверь. На засов. И подперла ее, на всякий случай, табуретом.

Пациент в лихорадке все равно не вылезет, а вот лекаришки-поборники совета могли ввалиться хоть сейчас, с очередной проверкой или пожеланием, чтоб я, не дай боги, чего не нарушила.

Потом сняла с себя косынку — и сразу перевязала ей лицо, прикрыв нос и рот. Выглядело, конечно, как грабитель в лесу, но хоть туберкулезный дух не так в нос бил.

Окно — настежь. Поток воздуха пусть выдувает заразу подальше. Прости, княже, если сквозняк не к душе. Выживание — не бал.

Следом — все тряпки, на которых лежал больной, в чан и на кипячение. Хорошо, что в палате была старая печь. Не развалилась, слава святому подорожнику.

Под ней нашлись даже щепки. Растопила, поставила котел. Воды притащила из кувшина, благо, в углу стоял. А потом полезла в мешок за травами.

Что может помочь? Мать-и-мачеха — чтобы кашель облегчить. Подорожник — против воспаления. Багульник — хоть и сильный, но, если в нужной дозе, хорошо прочищает бронхи. Шалфей — обязательно, для дезинфекции. А еще — лен. Семена его заваришь — слизь даст, чтоб смягчить горло, покрыть язвы в легких. Но этого было мало.

Я вышла через окно и пошла собирать то, что росло неподалеку.

Полевой хвощ — укрепляет. Тысячелистник — укрепит иммунитет. Аир болотный, если найдется, будет полезен для нормализации дыхания. Трава зверобоя у меня еще оставалась — антисептик чудесный. А главное — липа. Отвар липы хорошо снижает жар и помогает выводить мокроту.

Вернулась — вспотевшая, с царапинами, зато с травами. Начала крошить. Из некоторых делала отвары, из других — кашицу. Варила. Мешала. Пробовала.

Слезы из глаз, нос горит, живот урчит, а я стою над котлом, будто ведьма на шабаше. Только вместо жаб — подорожник, вместо когтей вороны — льняное семя.

Больной лежал без сознания. Жар палил, щеки ввалились, губы треснули. Кашель хриплый, с кровью. Пульс слабый. Глаза запавшие, руки — одни кости. Все ясно. Последняя стадия. Но пока дышит — лечить буду.

Развела кашицу из трав, вымочила в ней тряпицу и положила больному на грудь. Компресс. Рядом поставила отвар липы с багульником.

Через тряпку, через губку, но потихоньку вливала. Чуть — и он захлебывался. Медленно. Терпеливо. Потом натерла его грудь растертым зверобоем с барсучьим жиром, что у меня еще с детства за пазухой — драгоценность от бабки осталась.

Он стонал, он метался, он раз за разом пытался вскочить — но я держала. Сама. Не спала. Не ела. Просто лечила. Час за часом. Считала вдохи и выдохи. Слушала, как хрип меняется на хлюпанье, а хлюпанье — на тишину. Тишина — не смерть. Просто перерыв. Надо верить.

Я таскала воду, кипятила, меняла повязки, полоскала рот шалфеем, натирала грудь, распаривала ступни, втирала мазь с горчицей. Все, что знала — делала.

Лекари, что сидели у своих подопечных, сперва таращились на меня, как на сумасшедшую. Потом, посовещавшись полушепотом, пожали плечами и ушли, один за другим, оставив меня одну. Ну, почти одну. Пациент-то все еще хрипел и лихорадил.

А я, как только дверь тихонько прикрылась за последним, сразу дернула щеколду. Щелк — и никого не впущу. Все. Теперь… начинается самое интересное. Тайное. Запретное. Мое.

Я зачерпнула из глиняной чаши густой отвар. Тот самый, с травами, что я давала ему по капле всю ночь. Только теперь… он станет другим.

Привычные слова зазвучали сами собой. Тихо. Почти шепотом. Они текли с губ, как вода с источника, согревая воздух, наполняя все вокруг мягким золотистым светом.

Внутри будто развернулась теплая волна. Магия. Живая, чистая, как родниковая вода. Целительская.

Я склонилась над чашей и дунула. Легонько. Закрыла глаза. Вдохнула глубоко. Сконцентрировалась. Протянула ладонь — и отправила силу внутрь отвара.

Мой дар был не велик, не громок, не сверкающий. Зато настоящий. Я никогда не могла поднимать мертвых, но больных… я лечила. И делала это с душой.

Прямо так, как меня научили в роду. И теперь я была последней. И я должна сделать все, чтобы сохранить эти знания и этот дар.

— Мокошь-Матушка, родная, — прошептала я, — благослови. Сохрани. Помоги. Ты, что жизнь даешь, что землю держишь и воды ведешь, — дай исцеление. Пусть дыхание станет легким, кровь — чистой, а кости — крепкими. Да будет воля твоя.

Я подняла чашу. Медленно подошла к постели. Пациент все так же лежал, бледный, едва дышащий. Лоб в каплях пота. Ресницы дрожат. Губы пересохшие. Осторожно, чуть приподняв его голову, стала по капле вливать отвар. Он глотал, бессознательно, но уверенно.

— Пей, дорогой, — шептала я, — пей, это тебя поднимет. Ты мне тут еще зажить должен, чтобы я лекарем стала. Понял?

Я усадила его удобнее, вытерла лоб тряпочкой и снова опустилась рядом. Все, что могла, я сделала. Осталось только ждать. О, это было самое сложное — ничего не делать. Когда руки зудят от желания проверить пульс, вдох, снова промыть, снова поправить одеяло…

Но я сидела. Просто сидела. Спина ныла, пальцы были липкими от отвара, глаза щипало от усталости. Голова опустилась на руки, и я сама не заметила, как задремала.

Мир во сне был теплым и тихим. Фоном — какие-то звуки, разговоры, шаги. Далекие, гулкие. Я не могла их разобрать. Лишь обрывки долетали сквозь туман сна.

— Он жив? — спросил кто-то сдержанным, но властным голосом. У меня сердце дернулось. Узнаю. Это он.

— Жив, Ваша Светлость! Да еще и как! Кашлять совсем перестал… — ответил кто-то из лекарей. Голос дрожал от удивления. А я, между прочим, не дрожала. Я гордилась.

— Вот как. Интересно.

Тело затекло, но я продолжала спать.