Лекарка для северного князя. Хозяйка белого двора

Глава 1. Снег, чужое имя, мёртвый двор

Снег пах железом.

Это было первым, что она поняла, вынырнув из темноты: не боль, не холод, не качку — именно этот странный, металлический запах зимы, будто воздух вокруг долго держали в ледяных ладонях, а потом швырнули ей в лицо.

Вера резко втянула воздух и тут же закашлялась.

Над ней нависал тёмный меховой полог. Под щекой была не подушка, а что-то жёсткое, шершавое, пропахшее овчиной и лошадьми. Сани качнуло так сильно, что у неё стукнулись зубы, и только тогда Вера окончательно поняла: это не машина, не носилки, не карета скорой помощи, не чёртов сон после двадцатичасовой смены.

Сани.

Господи.

Она дёрнулась, пытаясь подняться, и чужое, слишком тяжёлое тело ответило не сразу. Висок прострелило болью. В пальцах не было привычной цепкости, ладони показались тоньше, запястья — слабее. На ней была не форма, не пуховик, не джинсы, а несколько слоёв грубой одежды, зашнурованной на груди так туго, что дышать было трудно.

Снаружи скрипнули полозья.

— Очухалась, — буркнул мужской голос, глухой, как будто его хозяин давно разучился говорить с живыми. — Я ж говорил, довезём.

— Довезти-то довезём, — ответил второй. — Только на кой? Белый двор мертвецов не любит. А эта… глянь на неё. Ещё в воротах дух испустит.

Вера замерла.

Не потому, что испугалась. После нескольких лет на скорой она привыкла не тратить силы на бесполезный ужас. Просто её сознание, едва собранное по кускам, вдруг натолкнулось на невозможное: она понимала каждое слово.

И не понимала ничего.

Снег скребнул по пологу. Сани остановились.

Вера с усилием откинула мех в сторону и села.

Мир был белым — не чистым, не светлым, а вымороженным до костей.

Перед ней, как из метели вырезанный ножом, поднимался дворец. Нет, не дворец. Двор. Огромный, каменный, тяжёлый, с высокими башнями и длинными крыльями, связанными крытыми переходами. Белый когда-то, теперь он казался серым, как старая кость. На карнизах висели ножи сосулек. В окнах, слишком многих окнах, не было света. Над крышей едва курились редкие струйки дыма, и этого хватало, чтобы понять главное: такое огромное место не отапливалось как следует.

Оно не жило.

Оно доживало.

Ворота Белого двора стояли открытыми, будто сил закрывать их у местных давно не осталось. По сторонам чернели столбы с резьбой, заметённой снегом. На одном столбе сидел ворон и смотрел на подъезжающие сани так пристально, словно ждал, кого сегодня занесут внутрь.

Вера провела ладонью по лицу и на миг застыла.

Чужая кожа.

Не другая по форме — другая по ощущению. Щёки тоньше, подбородок острее. Волосы, выбившиеся из-под тёплого платка, были слишком длинными. Тёмными. Её волосы были короче. Она носила удобное каре, потому что длинные мешали на дежурствах.

Память ударила резко, как открытая дверца машины на ходу.

Ночной вызов. Метель на трассе. Старенький фургон, который понесло боком. Чей-то крик в рации. Белый свет фар, врезавшийся прямо в лобовое стекло.

Потом — ничего.

Вера сжала край саней так сильно, что занемели пальцы.

— Госпожа Ярина, — сказал кто-то снизу сухим голосом, и её будто окатило ледяной водой. — Приехали.

Ярина.

Она медленно подняла глаза.

У саней стояла женщина лет шестидесяти, высокая, прямая, с таким лицом, будто жалость в нём умерла раньше всех остальных чувств. На ней был тёмный, почти чёрный шерстяной плащ, подбитый седым мехом. На поясе звенела тяжёлая связка ключей. Женщина не протягивала руки, не пыталась помочь. Просто ждала, как ждут приказного письма или дурной вести.

— Я… — голос оказался ниже, мягче, чем её собственный. Вера кашлянула. — Где я?

Женщина посмотрела на неё долгим, холодным взглядом.

— В Белом дворе. И вам бы лучше не задавать глупых вопросов у ворот, госпожа Ярина. Здесь и без того лишних слов хватает.

Она сказала это не зло — хуже. Будто ей было всё равно.

— Меня зовут не…

Вера осеклась.

Что она могла сказать? Меня зовут Вера, я фельдшер скорой помощи, я умерла на трассе и проснулась в чужом теле среди саней, лошадей и каменного кошмара посреди снежной пустоши?

Женщина чуть прищурилась.

— Память отшибло? — спросила она так спокойно, что от этого стало не по себе. — Бывает. Особенно когда жизнь с человека слезает слоями.

Сбоку хмыкнул возница.

— Она и раньше умом не блистала.

Вера повернулась к нему так резко, что тот невольно подался назад.

Ничего особенного она не сделала. Просто посмотрела. Так, как смотрела на пьяных дебоширов в приёмнике, когда уставала объяснять вежливо.

Возница осёкся.

Женщина с ключами впервые изменилась в лице — совсем чуть-чуть, но Вера заметила. Удивление. Крошечное. Спрятанное.

— Спускайтесь, госпожа, — сказала она уже иначе. — Князь не любит ждать.

Князь.

От этого слова по спине пробежал неприятный холод, никак не связанный с зимой.

Вера выбралась из саней. Ноги подломились на мгновение — чужое тело было слабым, как после долгой болезни, — но она устояла. Сразу стало ясно, что здесь нельзя показать себя беспомощной. Ни одной лишней секунды слабости. Ни одного лишнего вопроса. Эти люди не подхватят. Не объяснят. Не пожалеют.

Снег под сапогами скрипел так сухо, словно ломались тонкие кости.

Белый двор давил молчанием.

На широком дворе не было обычной для большого хозяйства суеты. Не хлопали двери, не кричали люди, не лаяли собаки. Лишь два слуги, согнувшись от ветра, тащили охапку дров. Да у стены стояла худая кобыла с обледеневшей гривой. В правом крыле, возле низких хозяйственных построек, кто-то выбивал ковёр, но делал это вяло, без надежды, что пыль вообще имеет значение.

Вера поймала себя на том, что отмечает детали автоматически, по привычке: у конюха синие губы, у одного слуги перевязан локоть, слишком тонко одетый мальчишка несёт ведро с водой, ступая осторожно, будто боится упасть не из-за льда, а из-за того, что потом некому будет поднять.