Лекарство для зверя

Глава 1. Пятница тринадцатое и другие неприятности

— Двадцать третья, ответьте базе. Двадцать третья! Волкова, ты спишь там, что ли?!

Голос из рации орёт, пробиваясь сквозь вой сирены и дребезжание старой «газели». Я сижу, упершись лбом в холодное, запотевшее стекло. За окном — ночь, дождь, размазанные огни фонарей. Бесконечная, серая, мокрая тоска.

— Вызов! Мужчина, тридцать лет, без сознания, предположительно — падение с высоты! Адрес…

«Пятница, тринадцатое, — думаю я. — Идеальная ночь, чтобы летать. Без крыльев».

Мы подлетаем к обшарпанной многоэтажке. Он лежит на мокром асфальте, прямо у подъезда, в неестественной позе сломанной куклы. Лица почти не видно из-за крови и грязи, но что-то в нём… что-то кажется смутно знакомым.

— Пульса нет, дыхания нет! — кричу я в рацию. — Начинаю реанимацию! Саня, носилки! Быстро!

Мы грузим его.

Внутри скорой тускло горит лампа. Я срываю с него мокрую рубашку.

— Разряд!

Саня тянется к дефибриллятору. Но вместо привычного гудения раздаётся тонкая, пронзительная трель. Как из детской музыкальной шкатулки.

Я поднимаю глаза. Вместо серого ящика дефибриллятора на полке стоит старая, обшарпанная шкатулка с дешёвой фарфоровой балериной.

— Ань, это что за хрень? — шепчет Саня.

— Адреналин! — ору я, игнорируя его. — Давай адреналин!

Пока Саня тупит, я лихорадочно распахиваю свой красный медицинский рюкзак.

И замираю.

Вместо ампул, шприцов и бинтов там аккуратными рядами лежат: пучок грязных листьев подорожника, несколько светящихся грибов, детский рисунок, на котором коряво нарисован волк, и старая, ржавая цепь.

Время останавливается. Я в шоке смотрю на этот бред. Время уходит. Пациент умирает.

И в этот момент его рука хватает мою. Мёртвой, ледяной хваткой.

Я опускаю глаза. И вижу, что его лицо уже не совсем человеческое. Кожа потемнела, скулы заострились. Глаза горят янтарём.

— Помоги… мне… — хрипит он, и из его рта торчат клыки. — Не дай ему… вырваться…

Я пытаюсь вырвать руку, но он держит мёртвой хваткой. Я смотрю, парализованная ужасом, как его лицо окончательно искажается. Нос вытягивается в чёрную пасть, уши заостряются, кожа лопается, и из-под неё лезет густая, чёрная шерсть.

Последнее, что я вижу, — это оскаленная морда волка в сантиметре от моего лица.

— А-А-А-А-А-А!

Я резко открываю глаза, и мой крик обрывается.

Потому что прямо мне в лицо тычется другая шерстяная морда.

Я инстинктивно отбрасываю её от себя. Кот с испуганным воплем вылетает с кровати.

Я сажусь, хватая ртом воздух. Сердце колотится где-то в горле. Сон. Это был просто сон. Но такой реальный, такой жуткий… Я смотрю на свои руки. Они дрожат.

Из-под кровати показывается оскорблённая пушистая морда. Валерьян смотрит на меня с укоризной, мол, "я тут спал, а ты орёшь и меня кидаешь". Он осторожно подходит, запрыгивает обратно на кровать и, подумав, всё-таки тычется мне в руку, громко мурлыча. Видимо, намекает, что пора бы уже вставать и спасать мир. Ну, или хотя бы его, Валерьяна, от голодной смерти, насыпав в миску порцию корма.

Валерьян. Иронично, потому что от этой ходячей катастрофы чаще всего и требовалось успокоительное, хотя, надо признать, иногда он был единственным работающим средством. Вот как сейчас.

– Да поняла я, поняла, ваше пушистое величество, – пробормотала я, отлепляя себя от подушки.

Кофе – черный, как мысли дежурного патологоанатома после ночной смены. Бутерброд – на бегу, потому что времени, как всегда, в обрез. Двенадцатичасовая смена на «скорой» – это тебе не сиеста в офисе с печеньками. Это забег на длинную дистанцию с препятствиями в виде чужих инфарктов, переломов, отравлений и, конечно же, человеческой глупости во всем ее многообразии. Я, Аня Волкова, фельдшер от бога (как скромно говаривала моя бывшая начальница, увольняясь с нервным тиком) и немного от дьявола (потому что иногда только дьявольским терпением и можно было вынести все это).

Смена начинается бодро – с бабушки, у которой «сердце кололо, как иголкой», аккурат после сериала про любовь. Давление сто двадцать на восемьдесят, кардиограмма – хоть в космос запускай. Укололи магнезию для успокоения души, выслушали жалобы на неблагодарных внуков и отбыли восвояси, навстречу новым подвигам.

И подвиги не заставили себя ждать. Следующий вызов – «мужчина, пятьдесят пять лет, задыхается». Картина маслом: развеселая компания отмечает что-то очень важное, судя по количеству пустых бутылок на столе. В центре комнаты, на персидском (или очень на него похожем) ковре, синел на глазах виновник торжества, хрипел, царапая горло, а вокруг него кудахтала толпа родственников, активно мешая делать хоть что-то полезное. «Дайте ему воды!», «Постучите по спине!», «Ой, всё, помирает наш Васенька!» – неслось со всех сторон. Ага, водой мы сейчас эту котлету размером с мой кулак и протолкнем, прямиком в бронхи, для ускорения процесса.

– Разойдись, уважаемые! – рявкнула я, отталкивая особо активную тетку с прической «взрыва на макаронной фабрике». – Шоу «Спаси утопающего» закончилось, начинается реанимация.

Подлетела к Васеньке, который уже больше напоминал персонажа из фильма ужасов, чем любителя шашлыков. Обхватила его сзади, как родного, нащупала нужную точку между пупком и мечевидным отростком (спасибо анатомии и сотням таких вот «Васенек» за практику) и – резкий толчок. Раз. Два. На третий из «Васеньки» с характерным звуком вылетел злосчастный кусок мяса, шлепнувшись на тот самый персидский ковер. Мужик закашлялся, задышал, цвет лица медленно пополз от фиолетового к поросячье-розовому. Живой.

– Ну вот, – констатировала я, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони (не очень стерильно, но тут уж не до сантиментов). – Можно сказать, второе рождение. Только, пожалуйста, в следующий раз жуйте тщательнее. Или хотя бы не разговаривайте с набитым ртом, а то никаких «скорых» не напасешься.

И тут началось. Вместо хотя бы дежурного «спасибо» на меня обрушился девятый вал праведного гнева. Та самая тетка с «макаронами» на голове, оказавшаяся, по-видимому, женой спасенного, подскочила ко мне, размахивая руками, как ветряная мельница в шторм.