Лекарство для зверя

Глава 20. Седалищный нерв, железные повозки и ночной сюрприз

— Герцог, я официально заявляю, что мой седалищный нерв объявил вам войну, — произнесла я, в очередной раз ёрзая в седле. — Если мы в ближайшее время не сделаем привал, я начну лечить ваше проклятие подорожником, приложенным к вашей голове. С размаху.

— Мы остановимся у ручья через полчаса, — донёсся до меня его спокойный голос. — Потерпите. Ваша выносливость оставляет желать лучшего.

«Оставляет желать лучшего… Легко ему говорить», — подумала я.

Мы были в пути уже третий день. Моя пятая точка уже давно не чувствовала себя моей. Она жила отдельной, полной страданий жизнью. Настроение у герцога тоже было не сахар. Перед отъездом, как шепнула мне Тильда, у него был «разговор» с леди Изольдой. Судя по тому, что потом из её покоев доносился звон разбитой посуды, «разговор» прошёл продуктивно. Так что его мрачность можно было понять.

Я вспомнила, как меня провожала Тильда, сунув мне в сумку мешочек с какими-то успокаивающими травами.

— Берегите себя, Элиана! — шептала она. — И его светлость берегите!

— Не волнуйся, Тильда, — ответила я тогда. — Если что, я его этим же подорожником и спасу.

Вечером, когда мы наконец разбили лагерь у ручья, я рухнула на землю с таким облегчением, будто только что закончила двенадцатичасовую смену. Кассиан молча развёл костёр. Огонь затрещал, отбрасывая на его лицо причудливые тени.

— Вы никогда не ездили верхом раньше? — вдруг спросил он, нарушая тишину.

— У нас не принято, — я потёрла ушибленное место. — Мы передвигаемся в железных повозках. Они ездят сами, без лошадей. Громко гудят и пахнут гарью.

— Железные повозки? — он с недоверием посмотрел на меня. — Что приводит их в движение? Магия?

— Не совсем. Их приводит в движение… ну, скажем так, взрывающаяся жидкость. Очень сложный механизм. А ещё у нас есть «говорящие ящики». Сидишь, смотришь в ящик, а там люди ходят, разговаривают, плачут, смеются.

— В ящике сидят крошечные люди? — нахмурился он. — Это какой-то жестокий вид рабства?

Я не выдержала и рассмеялась.

— Нет! Это не люди, это их отражения! Как в зеркале, только они двигаются и говорят. Это… иллюзия.

— Странный у вас мир, — он покачал головой. — А болезни? Вы лечите их травами?

— И травами тоже. Но у нас есть и другие методы. Мы можем заглянуть внутрь человека, не разрезая его. Специальный луч просвечивает тело, и мы видим все кости.

— Луч, который показывает скелет?! — он был в шоке. — Это же некромантия! Такое запрещено Королём!

— Это не некромантия, это наука! Диагностика! А ещё мы можем усыпить человека, разрезать его, вынуть больной орган, а потом зашить, и он проснётся живым и здоровым.

— Значит, ты была… важным лекарем в своём мире? — спросил он после долгой паузы.

— Важным? — я горько усмехнулась. — Не думаю. Скорее, расходным материалом. Моя работа заключалась в том, чтобы ездить в той самой «железной повозке» от одного несчастного случая к другому. Двенадцать часов подряд. Без перерыва на обед. Я зашивала пьяниц, откачивала самоубийц, принимала роды на грязном полу... И за это получала жалобы, если пачкала кровью чей-нибудь ковёр.

— Но ведь… ты спасала жизни. Разве люди не были благодарны?

— Иногда, — я смотрела в огонь, и его пламя отражалось в моих глазах. — Но чаще они считали, что я просто обязана. Что я не человек, а функция. Как молоток, который должен забивать гвозди. Я устала, герцог. Я очень устала от людей. Поэтому, когда я попала сюда… в какой-то степени это было… облегчением.

Я достала из сумки кусок вяленого мяса, чтобы сменить грустную тему.

— Зато у вас еда настоящая. Мясо со вкусом мяса. Яблоки со вкусом яблок.

— А разве бывает по-другому? — удивлённо спросил он.

— О, ещё как. В моём мире еду часто… «улучшают». Делают мясо из травы, а вкус яблока — из пахучего порошка. У нас есть целая наука, которая придумывает, как обмануть твой язык. Называется «химия».

— Наука обмана? — он пытался это представить. — То есть, можно съесть камень, а думать, что ешь хлеб?

— Ну, почти, — я рассмеялась. — До камней ещё не дошли, но, думаю, работают в этом направлении. Так что ваши светящиеся грибы — это ещё не самое странное, что я видела. Они хотя бы честно светятся, а не притворяются чем-то другим.

Я поправила своё простое дорожное платье.

— Вот ещё что у вас хорошо — одежда. Удобная. Практичная. Не то что у нас.

— А что не так с вашей одеждой? — с искренним интересом спросил он.

— О, это целая история. У нас женщины добровольно носят обувь, которая похожа на орудие пытки — с каблуками такой высоты, что можно врага заколоть. А ещё штаны, которые настолько узкие, что их можно надеть, только предварительно смазав ноги маслом. И всё это — ради «красоты».

— Но… зачем? — он искренне не понимал. — Разве удобство — не главное?

— Герцог, если бы женщины моего мира всегда выбирали удобство, мировая экономика рухнула бы в одночасье. Иногда страдания — это двигатель прогресса. И моды. Я вот смотрю на ваши сапоги — крепкие, надёжные. У нас бы их назвали «уродливыми, но комфортными» и носили бы только в лес за грибами.

Я заметила, как он вытер руки после еды о штаны.

— Герцог, а можно задать вам личный, почти интимный вопрос?

— Смотря какой, — насторожился он.

— Вы зубы чистите?

— Что делаю?

— Зубы. Чистите. Ну, палочкой специальной, с щетинками. Утром и вечером. Чтобы кариеса не было.

— Кариеса? — он посмотрел на меня как на сумасшедшую. — Это что, новый вид гоблинов? Зачем чистить зубы? Они и так на месте. Если заболит — лекарь вырвет. В чём проблема?

— Вырвет?! — я театрально схватилась за сердце. — Вырвет?! Да у нас за такие слова лицензии лишают! Зубы — это святое! Их лечат, пломбируют, вставляют новые из фарфора, если старые выпали! А вы «вырвет»! Это варварство! Дикость!

Он смотрел на моё абсолютно искреннее возмущение, и я впервые увидела, как он по-настоящему смеётся. Тихо, почти беззвучно, но его плечи тряслись.