Лекаря вызывали?

Глава 1.

Сознание возвращалось рывками, словно меня, бедную, тащили за шкирку по ухабам. Сперва пришёл звук — монотонное, заунывное причитание, от которого хотелось зарыться в подушку и никогда не выныривать. Потом — запах. Пахло травами, воском и лёгкой, едва уловимой затхлостью старых каменных стен. Антисанитария, немедленно определил мой внутренний врач. Потом включилось осязание, и я ощутила, что лежу на чём-то подозрительно жёстком и комковатом. Не иначе как на матрасе, набитом грецкими орехами. Или булыжниками — что у них тут, в Средневековье, в ходу?

— Госпожа, ну госпожа же Велия! — голос сверху приобрёл оттенок истерики. — Не время почивать, скоро полдень! А вы даже не умывались! Его Темнейшество гневаться изволят, сами знаете!

«Какая, к лешему, Велия, — подумала я с досадой. — Я — Маргарита. Маргарита Андреевна Зайцева. Терапевт. У меня смена через...»

Мысль оборвалась.

Потому что никакой смены больше не было.

Был кирпич. Обычный, советский, видавший виды красный кирпич, который эффектно, с грацией голубя в пике, прилетел мне прямо в лоб с разрушающейся стены поликлиники номер три города Энска. Я ещё помнила, как удивилась — надо же, прямо в меня. Не в вечно орущего главврача, не в очередь из двадцати бабок с хроническим всем — а в меня, тихую, незаметную, безотказную Маргариту Зайцеву, работавшую восьмые сутки без выходных. Вселенная, как всегда, отличалась своеобразным чувством юмора.

И вот теперь я лежала и не могла пошевелиться. А эта... женщина надо мной всё причитала.

— Госпожа, я понимаю, вам тошно, — продолжал голос, — но надобно жить. Вы уж откройте глазки-то, испейте отвару. Я на рассвете собирала травы, всё как вы любите — мелисса, зверобой, корешок успокоительный...

Я с трудом разлепила веки.

Надо мной склонилась женщина лет, наверное, пятидесяти. Круглолицая, румяная, с добрыми, но изрядно затравленными глазами. Одета она была в тёмно-серое платье простого кроя, поверх — белоснежный передник, а на голове — чепец, из-под которого выбивались седые пряди. В руках женщина держала глиняную кружку, от которой поднимался пар, пахнущий и впрямь успокоительным — мелиссой и чем-то ещё, смутно знакомым. Кажется, пустырником. Или валерьянкой. Давненько я не нюхала травяные сборы, всё больше таблетки да микстуры из аптеки.

Я скосила глаза.

Потолок надо мной был не белый больничный, а каменный, тёмно-серый, с закопчёнными балками. Стены — грубая кладка, кое-где завешенная тёмными гобеленами с непонятными сюжетами. Какие-то драконы, рыцари, девицы в беде. Оконный проём был задёрнут плотной бордовой портьерой, сквозь которую едва пробивался дневной свет. Мебель — тёмное дерево, резное, массивное, явно дорогое, но словно покрытое вековой пылью. Под потолком тускло светились странные шары — не лампочки, не свечи, а именно шары, излучающие ровный зеленоватый свет. Магия, догадалась я. Самая настоящая магия.

— Что за чертовщина, — прошептала я.

Голос у меня оказался чужой. Тонкий, слабый, какой-то надтреснутый. Так говорят люди, которые долго болели и уже не ждут ничего хорошего.

— Вот и славно, вот и ладушки! — тут же засуетилась женщина. — Узнаёте меня, госпожа? Это я, Марта. Ваша нянюшка. Давайте-ка помогу вам сесть.

Она подхватила меня под спину и с неожиданной силой усадила на постели. Голова немедленно закружилась, в глазах потемнело — классическая ортостатическая гипотензия, диагностировал мой врач. То есть я. Организм явно был в ужасном состоянии. Я приложила руку к груди и чуть не ахнула — до того костлявой и хрупкой она оказалась. Это не моё тело. Моё было... моё было обычным, нормальным, с парой лишних килограммов и вечным недосыпом на лице. А это походило на скелет, обтянутый кожей. Дистрофия, степень — выраженная.

— Что со мной? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я не... не помню.

Марта (память услужливо подкинула имя, и это было странно — я знала её, хотя видела впервые) всплеснула руками:

— Так понятное дело, госпожа! Третьего дня вы за ужином отказались от еды, а вчера и вовсе ничего в рот не взяли. Только плакали и к стене отворачивались. А давеча, простите за прямоту, — она понизила голос и оглянулась на дверь, словно опасаясь, что её подслушивают, — вы что-то выпили. Из склянки, что под подушкой прятали. Я-то видела, но думала — успокоительная настойка, матушка ваша покойная такие делала. А выпивши, вы сразу и затихли. Я уж испужалась — не померли ли! Дышите, госпожа?

— Дышу, — мрачно подтвердила я. — Но, кажется, не совсем та, что прежде.

Марта этих слов явно не поняла, но на всякий случай перекрестилась — странным, незнакомым жестом, от левого плеча к правому. Потом сунула мне в руки кружку:

— Выпейте, госпожа. Это отвар укрепляющий. И, сделайте милость, скушайте хоть что-нибудь! Скоро Его Темнейшество прибудут, с леди Арабеллой. К ужину будут-с.

И тут память бывшей хозяйки нахлынула по-настоящему.

Это было похоже на погружение в ледяную воду. Картинки, чувства, голоса — всё смешалось в единый поток, который обрушился на меня и едва не опрокинул обратно в беспамятство. Я вцепилась в кружку обеими руками, зажмурилась — и позволила этому потоку течь.

Девушку звали Велия. Велия из рода Ирвин, небогатого, но древнего, из тех, что кичатся предками, а сами едва сводят концы с концами. Родители умерли рано, оставив её на попечение дяди — человека расчётливого и, как водится, жадного. Дядюшка Веллию не обижал, но и не любил — держал при себе, пока не подвернулся случай выгодно сплавить племянницу.

Случай подвернулся в лице лорда Дориана Блэквуда.

При одном этом имени в груди прежней Веллии начинало жечь — смесью страха, обиды и какого-то унизительного, отвергнутого обожания. Дориан Блэквуд был чёрным магом. Не в переносном смысле, не «плохой парень с трудной судьбой», а самым что ни на есть настоящим — тёмным лордом, повелителем кладбищенских туманов и ночных тварей. Его боялись. Его ненавидели. Им пугали детей. И именно ему дядюшка задолжал крупную сумму — то ли проиграл в карты, то ли вложился в неудачное предприятие, память бывшей Вельмии на этот счёт была туманна. А когда Дориан явился за долгом, дядюшка предложил племянницу в уплату.