Ленивый флирт-бесподобен!

Глава 9: Исправительные работы

Как говаривал мой прапрадед-самурай, чей портрет дома смотрит на меня с укором вот уже пятнадцать лет:

«Истинный воин ценит покой выше победы».

А если перевести этот древний самурайский перл мудрости на современный ленивый диалект, то получится:

«Истинно, по жизни я бездельник, и ненавижу я понедельник!, и вторники, и среды, и вообще всё, что требует движения!».

Ладно, признаюсь с присущей мне честностью лентяя — это я сам только что и придумал, сидя на подоконнике и наблюдая, как мимо пролетает птица, которая, кажется, даже не машет крыльями от лени.

Но звучит же солидно, правда? Философски как-то, с налётом вековой мудрости, словно изречение, высеченное на скрижалях Великого Храма Ничегонеделанья.

И вот, когда казалось, что самый тяжёлый день в моей и без того нелёгкой жизни, достойный эпической поэмы о страданиях, подошёл к концу, и я уже мысленно прокладывал маршрут в сладкие объятия страны Морфея (штат — Грёзы, провинция — Сон, улица — Кровать, дом — Подушка, квартира — тёплое одеяло),

на мою многострадальную голову обрушилась катастрофа такого масштаба, что Великое потопление выглядело бы на её фоне скромным ливнем. Исправительные работы.

Эти два слова прозвучали для моего уха зловещее, чем завывание сирены во время извержения вулкана, на который упал метеорит, несущий на хвосте чуму.

Мой рейс первого класса в страну грёз был не просто отменён.

Его сбили на взлёте, расстреляли из зенитки и пустили на удобрение для кактусов.

И всё из-за НЕЁ! Этой… этой… демоницы в юбке, чьё коварство, я уверен, изучают в академиях зла!

Я мысленно выдохнул всё своё счастье, все надежды на беззаботный вечер, всю жизненную энергию, и приготовился к худшему с достоинством обречённого на гильотину аристократа.

Я, Нацуки Кен, впервые удостоился «чести» стать участником этого исправительного концлагеря, чья слава, будто зловонный тухлый ветер, разносилась по школьным коридорам.

Ходили легенды, что предыдущий директор, человек с душой инквизитора и сердцем бухгалтера, довёл одного бедолагу до такого изнеможения, что тот, по слухам, просто испарился в облаке педагогического энтузиазма, оставив после себя лишь лужу пота и крови.

Неужели моё внутреннее чутьё, мой ленивый радар, эта тонко настроенная антенна, улавливающая малейшие вибрации надвигающейся беды, снова безошибочно указывала на верную, пусть и смертельно опасную, тропу?

«Так, посчитаем-ка…» — я начал судорожно загибать пальцы, пытаясь подсчитать, сколько раз за сегодняшний день на мою скромную, ни в чём не повинную персону покушались с особоЙ жестокостью и цинизмом.

Палец первый — вероломный инцидент с учебником, когда моя доброта была использована как орудие моего же уничтожения.

Палец второй — обеденный апокалипсис с супом мисо, превративший мою идеальную форму в полотно абстрактного экспрессиониста.

Палец третий — позор с призраком, где я выставил себя идиотом перед всей школой.

Палец четвёртый — зловещая записка, посягнувшая на моё священное право на покой…

Чёрт, пальцев на одной руке не хватает!

Пришлось мысленно привлечь пальцы ног, а заодно и воображаемые щупальца инопланетного существа.

Я был морально раздавлен, расплющен и превращён в фарш этим скорбным подсчётом.

«Да блин… Меня чуть ли не с десяток раз пытались отправить на тот свет! — в отчаянии подумал я, чувствуя, как моя душа медленно отслаивается от тела, как старые обои.

— Никакие, даже самые нецензурные, слова, собранные в многоэтажную конструкцию матерного шифра, не в состоянии передать глубину моего нынешнего отчаяния.

Моя душа представляет собой выжатый до последней капли лимон, брошенный на помойку истории, а тело — подбитый танк на поле боя под названием «Школьный день», который тащат на свалку, скрипя гусеницами».

Мои горестные размышления, достойные пера самого мрачного философа, прервал знакомый рывок за капюшон, от которого мои шейные позвонки исполнили тревожный танец маленьких лебедей.

Кажется, у Торо встроенный высокочувствительный радар, который срабатывает каждый раз, когда мой мозг погружается в пучину экзистенциального кризиса, эмоциональной катаклизмы или, не дай бог, начинает наслаждаться призрачной надеждой на отдых.

— Ну что, Кен, погнали домой? — его голос прозвучал так бодро, жизнеутверждающе и насыщенно витаминами, что у меня заныли все зубы разом, включая молочный, который я, кажется, потерял в шесть лет.

— Торо-чан, — простонал я, смотря на него взглядом, в котором смешались боль всех раненых животных мира и стоицизм древнеримского гладиатора.

— Не сыпь, пожалуйста, соль, перец и прочие острые приправы на мои и без того свежие, кровоточащие душевные раны.

Меня ведь, как последнего преступника, оставили на исправительные работы. Думаю, домой я вернусь лишь тогда, когда следующее поколение школьников будет защищать докторские диссертации, а мы с тобой станем седыми старцами, вспоминающими былую бурную молодость.

— А, точно, ВХА-ХА-ХА-ХА! — его смех, громоподобный и всесокрушающий, эхом разнёсся по пустынному коридору, словно радостный рёв здорового быка, обнаружившего на цветущем лугу неиссякаемые залежи клевера.

— Совсем вылетело из головы! Заигрался в баскетбол, забыл про вселенскую скорбь лучшего друга! Ну, удачи тебе, дружище! Она тебе ой как понадобится! Держись!

И он, весело размахивая рукой, как будто провожая корабль в счастливое плавание, скрылся за поворотом, оставив меня наедине с моей судьбой в лице Хикари-сенсей.

От одного взгляда на её сладкую, как мёд, и такую же липкую улыбку, по моей спине пробежал целый олимпийский отряд ледяных мурашек, устроивших синхронное плавание с элементами акробатики.