Лепестки Любви

Глава 1. Удар.

Глава 1. Удар.

— Мне всё осточертело!

Стопка чертежей полетела в меня. От неожиданности я застыла, подобно статуе. Бумаги разлетелись по полу, зашуршали, замерли у моих ног. Край листа больно чиркнул по щеке.

— Н-намджин? — голос дрогнул. — Ты чего?

— Не прикидывайся дурой. Ты всё поняла.

Он стоял посреди комнаты, сжимая в руке мою любимую кружку — ту, что мы привезли из первой совместной поездки на фестиваль артефакторов. Я смотрела на неё, потом на него. Потом на коробки.

Коробки были везде. На столе, на стульях, на полу.

— Ты уходишь? — спросила я. Голос дрогнул.

Внутри судорожно билось сердце. Это шутка? Сейчас он рассмеётся, скажет, что это розыгрыш, обнимет, поцелует в макушку, как всегда.

— Догадалась, — он усмехнулся. — А я уж думал, придётся рисовать чертёж, как для артефакта.

Я смотрела на него и не верила.

— Ты серьёзно?

— А я похож на шутника?

Он не улыбался. В его черных глазах не было тепла. Только холод. И какое-то странное облегчение — будто он ждал этого момента годами.

— Намджин... — я шагнула к нему.

— Не подходи! — рявкнул он. Голос был чужим. Грубым.

Я замерла.

— Что я сделала не так? — спросила я. Внутри всё дрожало. — Скажи. Я исправлю.

Он усмехнулся. Эта усмешка резанула по сердцу — я знала её слишком хорошо. Раньше он так усмехался, когда я делала ошибку в чертеже. Теперь он усмехался мне так, как будто ошибка - это я.

— Исправишь? — он шагнул ко мне. — Ты ничего не можешь исправить. Ты даже не знаешь, что сломала.

— Что я сломала?

— Меня! — закричал он. — Ты сломала меня! Три года я был твоей тенью. Твоим мальчиком на побегушках. Твоим… удобным приложением.

— Ты никогда не был…

— Был! — перебил он. — Не ври себе. Ты использовала меня. Мои идеи, мои проекты, моё время. А когда я пытался сказать, что я тоже что-то значу, ты отмахивалась. «Потом, Намджин», «Не сейчас, Намджин», «Ты не понимаешь, Намджин».

— Потому что твои идеи были опасными! — крикнула я. — Вспомни, сколько раз я буквально с того света тебя вытаскивала из-за неправильно вложенных сил, непросчитанных контуров, лихих экспериментов без техники безопасности? Сколько ночей я не спала, выхаживая тебя после неудач?

— Это тоже твоя вина, — сказал он. — Ты должна была меня остановить.

— Я останавливала. Ты не слушал.

— Потому что ты говорила как учительница, а не как женщина!

— А ты вёл себя как ребёнок! Как безответственный мальчишка, который не хочет учиться на своих ошибках.

Он замер. В его глазах что-то дрогнуло.

— Что ты сказала?

— То, что есть, — я смотрела ему в глаза. — Ты умный. Талантливый. Но ты не умеешь ждать. Не умеешь доводить дело до конца. Тебе нужен результат здесь и сейчас. А артефакторика не терпит спешки.

— И поэтому ты переделывала мои проекты?

— И поэтому я их доделывала. Спасала. Чтобы ты не прогорел. Чтобы ты не потерял заказчиков. Чтобы ты не остался ни с чем.

— Ты делала это для себя! — взорвался он. — Ты хотела, чтобы я был зависим от тебя!

— Нет, — я покачала головой. — Я хотела, чтобы ты был жив.

Тишина. Густая, как смола.

Я смотрела на Намджина и не узнавала его. Обычно мягкий, заботливый — тот, кто укрывал меня пледом, когда я засыпала за чертежами, — сейчас выглядел так, будто внутри него поселился кто-то чужой.

Глаза горели. Не любовью. Не болью. Чёрным, выжигающим пламенем.

— Только не надо из себя святошу строить, — сказал он. Голос был тихим. Но в этой тишине таилась ярость, готовая разорвать всё вокруг.

— Ты думаешь, я не знаю? — он шагнул ко мне. — Кем я был для тебя? Заменой. Теплой грелкой. Живым утешителем, который согревает постель, пока ты не можешь спать одна.

— Намджин...

— Я был всего лишь подобием твоего любимого учителя. Ты искала во мне его, — сказал он. — Его голос. Его взгляд. Его одобрение. Я должен был быть им. Но я — не он. И никогда им не стану.

Мне на минуту показалось, что я оглохла. Боль прострелила сердце — острая, как тот осколок, что впился в плечо. Воздух стал тяжёлым, густым, как черная вода. Я смотрела на его красивые губы, которые продолжали шевелиться, а слова доходили до меня с опозданием, будто через толщу льда.

— Это неправда, — прошептала я.

— Правда! — он усмехнулся. — Ты даже в постели звала его. Не помнишь?

Я чувствовала, как сердце покрывается корочкой льда. Каждое слово вмораживало в грудную клетку новый слой холода. Но где-то под этим льдом ещё теплилось что-то живое.

— Я затыкал уши подушкой, — продолжал он. — Делал вид, что сплю. Что не слышу. Но я слышал, Сора. Я всё слышал.

— Потому что он умер, Намджин! — Мой голос сорвался в хрип. — Потому что мне снились кошмары. Ты всё знаешь! Я рассказывала тебе! Ты видел, как я просыпаюсь в холодном поту, как зову его во сне, как не могу дышать от ужаса! Ты всё знаешь и продолжаешь говорить чушь!

— Знаю, — сказал он. — Знаю, что ты любила его. Любишь до сих пор. А я был просто... рядом.

Я устала. Устала ему что-то доказывать. Устала оправдываться. Устала смотреть на человека, который не хочет слышать.

— Я любила и люблю — тебя, — сказала я. Голос был ровным. Уставшим. Как после долгой болезни. — С самой первой нашей встречи. Учитель был для меня как отец и ты это тоже знал, Намджин.

Я прикрыла глаза.

Перед внутренним взором встало его лицо — Намджина, каким он был в первый раз. Робкий. Смущённый. С цветами, которые немного помялись в его дрожащих руках.

— Ты пришёл ко мне с букетом полевых цветов, — сказала я. — Помнишь? Их стебли были поломаны, потому что ты слишком сильно их сжимал.

Он молчал.

— А я помню, — я открыла глаза. — Потому что никто никогда не дарил мне цветов. Родителям было не до этого. Учителю — тем более. А ты пришёл. С полевыми цветами. И я подумала: вот он. Человек, который будет любить меня просто так. Не за мои артефакты. За то, что я — это я.