Лепестки светло-розовой Вишни. Танец под Луной.

6 глава «Проклятое пламя порочного огня, сжигающее в пепел, преследующее до скончания веков »

Тао

На город уже давно опустилась ночь, лазурь полуденного неба сменилась темной, бархатной синевой, с искрами золотых звезд. Путь бродягам и странникам указывала бледная луна. Замок давно спал, но мне не спалось. В чужих, даже вражеских стенах, все еще видя перед глазами тот уничтожающий, давящий взгляд короля, готового раздавить меня, словно я ползающий таракан. А еще пробирало дрожью тело от унижения, которое пришлось пережить по его вине. И даже крылья Айсидора, расправленные и скрывшие от пристальных взоров, не изменили ситуацию. Мне пришлось раздеться и показать тело.

— Хорошо, что удалось скрыть тебя, — говорю, смотря на луну, касаясь через ткань рубашки кончиками пальцев застарелого, и давно загрубевшего шрама на груди, от того самого, дальнострельного копья, чуть не оборвавшего мне жизнь. Если бы не Юн-чан, призвавший пламя души, то…

Больно!

Перед глазами алая пелена, в ушах, отдавая в голову, застилая багровым туманом разум, бьют набатом душераздирающие крики, нескончаемые залпы и оглушающие взрывы, отовсюду слышны призывы к действию. Во рту стоит вкус железа, это сгустки и ошметки легких, растерзанных сталью орудия. Поднявшихся к горлу вместе с кровью, они жаждали выхода.

Кха-кха!

Раздирает глотку горячий, обжигающий внутренности кашель, окрашивая стальную броню алыми брызгами. Кое-как, преодолев боль, сковывающую ледяными цепями, ломаю на последних силах длинную рукоять копья. Опираясь о ствол дерева, смотря на ревущие громом и молниями небеса, прошу оставшихся в живых друзей закончить эту войну, указать зарвавшемуся рыцарю его место. Сам я уже не присоединюсь. Тело тяжелое, словно свинцовое, меня не слушается. Глаза сами собой закрываются, унося в извечный сон.

— Такэ-чан! Нет! Не закрывай глаза! Слышишь меня?! — врывается в могильную тишину голос лучшего друга. Он быстро опускается передо мной на колени, скидывает со своей головы мешающий капюшон и смотрит алыми, как кровь глазами, в которых застыли слезы и боль. — Я тебя не отпущу! Понял?

— Юн-чан, я… — но дальше только хрип и кашель, выбивающий из горла алые всплески, остающиеся на лице неоформленными пятнами.

— Даже не думай!

Тогда, в тот миг, я впервые увидел в глазах Юнора злость. Не на меня, и даже не на того, кто пронзил мою грудь копьем, а на НЕЕ. За то, что хотела забрать в свои чертоги, не дала и шанса на будущее. Возможность отомстить. Гнев в алой радужке продолжал гореть багровым огнем, а на руке, на кончиках пальцев, затрепетал он — огонь его души.

— Во имя жизни, ночи, дня! Во славу света и тепла! Под сводом неба, звезд, луны! Душа к душе! — произнес Юн, касаясь лезвия копья, застрявшего в моей груди. Рука друга, с трепещущими на кончиках пальцев лепестками черного пламени опустилась на сталь орудия, тут же распыляя его пеплом, открывая зияющую алой бездной рану. — Возьми душа мои года! Возьми и живи!

— Нет! — вскрикнул я, но было поздно.

Рука Юнора, окутанная темными всполохами стихии, уже опустилась на мою грудь, а черный огонь его души, отданный добровольно, жарко опалил тело, вскипятил кровь и поднял из глубин рык, оглушивший ревом все вокруг. Рана затягивалась на глазах, покрывалась алой коркой, а Юн становился слабее и слабее.

— Жив, — сказал он и начал заваливаться назад. Еле успел его поймать и притянуть к себе, поддерживая за плечи, возвращая капюшон на прежнее место, скрывая пепельно-голубые волосы. На вопрос, сколько лет он отдал, чтобы исцелить меня, некромант, приоткрыв один глаз, измученно улыбнувшись, сказал: — сто лет! — а на попытку возразить, что это много, сказал ерунда, и для лучшего друга, даже брата, не жалко. Но не для меня.

— Не для меня, Юн-чан, не для меня! — сказал это вслух, все также, через легкую ткань потирая белесый шрам. Взор мой по-прежнему устремлен к звездам и луне, а сна при этом нет и в помине. Вот что значит чужие стены.

Думал, что просижу у открытого окна всю ночь, буду наблюдать за звездами и луной, видеть поэтапно, как синяя пучина сменяется лазурью, но нет. В дверь, уже далеко за полночь, тихо и ненавязчиво постучали. Гостями стали принц и его советник. Что их в столь поздний час принесло? Даже не предполагал. А просто слез с подоконника, открыл дверь и задал вопрос:

— Ваше Высочество, милорд Дэйн? Что вас ко мне столь поздно привело? — интересуясь их визитом, застегивал пуговицы распахнутой рубашки, так, на всякий случай скрывая от внимательного взора Айсидора шрам от копья.

Принц и советник, пройдя в выделенную мне комнату, расположились у окна, на котором ни так давно сидел я. Мне же предложили мягкий со спинкой и подлокотниками стул. Ни к добру этот их визит и взгляд, которым на меня смотрят. Такое чувство, что мне или приговор принесли, или в ряды добровольцев на окраины границ записали. И как оказалось, я недалеко от истины отошел.