Леший. В начале пути

Пролог. Долг за долг

Зона не прощает слабости. Но иногда она дарит странные подарки — те, что потом жгут душу сильнее любой аномалии.

* * *

Третьи сутки они шли через разломы.

Химик давно перестал считать миры. После пятого перехода они начинали сливаться в единую мешанину — разные небеса, разные запахи, разная смерть. Артефакт «Душа», примотанный к его груди старым бинтом, пульсировал ровно и тупо, как зубная боль. Каждый разрез пространства давался тяжелее предыдущего — не физически, нет. Физически Андрей мог идти ещё долго. Но что-то внутри, на уровне, которому он так и не подобрал названия, каждый раз слегка надламывалось. Будто в нём самом оставались те же шрамы, что он оставлял в ткани реальности.

За спиной остался выжженный пузырь, где воздух пытался сожрать человека заживо. Возвращаться было некуда.

— Слушай, — сказал Пригоршня, поправляя ремень автомата, — я тут подумал.

— Плохо начинается, — отозвался Химик, не отрывая взгляда от детектора.

— Нет, серьёзно. Вот мы ходим по этим пузырям уже третий день. Везде какая-то дрянь, везде кто-то хочет нас сожрать. А этот мир... — Никита замолчал, огляделся. — Он иначе дышит. Чувствуешь?

Химик поднял голову. Лес начинался внезапно — густой, тёмный, с деревьями, стволы которых изгибались против видимой логики, словно тянулись к невидимым течениям. Листья светились бледным голубым всякий раз, когда «Душа» пускала лёгкую рябь. Воздух был тяжёлым, влажным, пропитанным озоном и запахом мокрой земли после давней грозы.

Детектор молчал. Аномалии были, но далеко. И — что странно — не двигались.

— Чувствую, — сказал Химик.

Тропа обнаружилась сама собой — едва заметная, но набитая. Кто-то ходил здесь регулярно и давно. Они пошли по ней, потому что альтернативой было продираться сквозь светящиеся кусты, а Химик уже однажды сунул руку в такой куст в третьем пузыре. Воспоминание было живым и поучительным.

Барабаны они услышали, когда лес начал редеть.

Глухой, ритмичный гул шёл от земли — или казалось, что от земли. Пригоршня инстинктивно взял автомат на изготовку. Химик тронул его за плечо и покачал головой: не надо.

Деревня открылась сразу, без предупреждения. Она стояла в низине, огороженная кольцом аномалий — не случайных, а выстроенных, приведённых к какому-то неочевидному порядку. «Карусели» крутились в строгих интервалах. Между ними горели знаки — выжженные в земле спирали, которые Химик не умел читать, но чувствовал: это не украшение. Это разметка. Схема, по которой можно пройти.

Дикари встретили их у границы кольца.

Высокие, худые, с бледной кожей. Ритуальные шрамы шли от запястий вверх, по плечам, к шее — спирали, похожие на те, что были выжжены в земле. Копья у них были в руках, но остриями вниз. Химик заметил, что никто из них не смотрит на него и Пригоршню — они смотрели на «Душу». На слабое свечение, которое артефакт давал сквозь куртку.

Из-за спин воинов вышел старик.

Древний. Настолько старый, что возраст уже переставал иметь смысл. Один глаз — тёмный, живой, внимательный. Второй — белый, невидящий, но почему-то казалось, что именно он видит больше. Он подошёл вплотную к Химику, не останавливаясь, пока между ними не осталось меньше метра, и долго смотрел на грудь — туда, где под курткой пульсировала «Душа».

— Вы пришли в час крови, — сказал он наконец. Язык был ломаным, с твёрдыми согласными, но понятным. — Гон идёт. Большой гон.

— Мы не искали неприятностей, — сказал Химик.

— Гон не спрашивает, кто их искал. — Старик чуть повернул голову. — Но ходящий-сквозь-разрывы пришёл вовремя. Может быть, это тоже не случайно.

Пригоршня тихо присвистнул. Химик бы тоже присвистнул, если бы это было в его манере.

* * *

Гон начался на закате.

Сначала — тишина. Птицы умолкли разом, как обрезанные. Детектор взвыл и сдох — аномальный фон резко скакнул за пределы шкалы. Потом земля пошла мелкой дрожью, и из разломов на краю леса хлынуло.

Псевдособаки шли первой волной — быстрые, с горящими глазами, стаями по двадцать-тридцать голов. За ними — кабаны в костяных пластинах, огромные, как малые броневики, с пеной у пасти. И за ними — то, чему Химик не знал названия. Длинные, многоногие, почти беззвучные, они двигались как вода, огибая препятствия, и там, где они проходили, трава чернела.

— Это что за хрень? — спросил Пригоршня, передёргивая затвор.

— Не знаю, — сказал Химик. — Стреляй в центр масс, пока не выясним.

Они встали плечом к плечу с воинами племени. Дикари дрались иначе — молча, без криков, чётко и страшно. Они знали, где пройдёт волна. Знали, какая аномалия сработает сама, а какую нужно подтолкнуть. Их копья, смазанные соком каких-то растений, входили в костяные пластины кабанов там, где пластин не было, — в сочленениях, под горлом, за ухом. Это была не храбрость. Это было знание.

«Душа» на груди Химика вспыхнула. Он не планировал её использовать — но длинные многоногие твари шли прямо на детей, которых дикари не успели увести в укрытие. Андрей резанул пространство наискось, открыв короткий коридор в пустоту между пузырями. Тварей засосало туда вместе с их беззвучием. Разрез закрылся.

— Красиво! — крикнул Пригоршня из-за перевёрнутой телеги, где он засел с автоматом. — Ещё умеешь?

— Два раза, может, три. Потом — сам.

— Ладно, справлюсь.

Он справился. Пригоршня в бою был страшен по-своему — не умением, хотя умел достаточно, а каким-то почти весёлым бесстрашием. Он матерился, двигался, стрелял с колена, с бедра, в движении, и умудрялся при этом ни разу не попасть под удар. Химик однажды сказал ему, что это не везение, а какой-то скрытый инстинкт. Пригоршня ответил, что это ковбойская карма, и больше к теме не возвращались.

Они отбили деревню.

Но цена была.

* * *

Двое воинов погибли в последней волне, когда кабан в костяных пластинах прорвал оцепление. Они встали перед детьми. Один умер сразу. Второй — это была женщина — яростно защищала детей до конца, когда бой уже заканчивался. Она лежала рядом с мёртвым мутантом. В глазах навсегда застыло небо.