Лесная ведьма для горе-принца

Глава 2. Слом. Аметис

Сапфировый дворец, город Миертин

Аметис

У Аметиса день не задался с самого утра. Мало того, что тщательно распланированный Его Величеством поход он провалил — в дороге он с этим смирился и даже речь уже приготовил — так еще и часть войска по дороге дезертировала во время ночного привала. И чтоб он знал, куда солдаты подевались! Ясно было, что перемешались с местным людом, да только искать их как, дезертиров проклятых? Не вламываться же в каждый дом? Аметис не сомневался: папенька бы так и сделал, но сам он не мог и не хотел нарушать покой верных подданных ради кучки беглецов.

По правде сказать, он их понимал. Не будь Аметис принцем, пусть и всего-навсего третьим по старшинству — он и сам бы удрал, только его б и видели. К книгам и путешествиям. Эх! Да только кто его спрашивал, чего он там хочет? Родился принцем — изволь соответствовать. И неважно, что никто не выбирает, кем родиться. Ты сам и твои желания не важны. Лишь титул и долг, долг и титул. И гнетущая необходимость во всем подчиняться отцу, конечно.

Люди, мимо которых он проходил, улыбались принцу с колдовскими аметистовыми глазами, за которые он когда-то получил свое имя. Но сам он не видел никого вокруг, глядя на уши своего вороного коня, и не переставая думать о том, как отец воспримет его поражение. И ничего хорошего ему в голову не приходило, а потому посреди царственного лба залегла вертикальная морщинка, а в глубине глаз поселилась мутная, тяжелая обреченность.

Если бы не эскорт, обязательный для человека его положения, он наверняка упал бы с лошади или врезался в кого-нибудь. Но к счастью, верные люди вели его прямиком во дворец, а горожане расступались, давая дорогу своему принцу. От тяжелых мыслей глаза его стали тусклыми, а предстоящая публичная порка — даром, что лишь словесная — заставляла Аметиса все больше погружаться в себя. Он повторял будущую речь в голове, но как ни крутил слова и фразы, все одно понимал: отец будет в ярости, и снова окатит ледяным презрением, нимало не смущаясь собственных придворных.

И вот бесконечные извилистые улицы Миертина, мощенные тяжелым гранитом, привели Аметиса и его свиту туда, куда и должны были. В Сапфировый дворец. Как и всегда, Аметис первым делом бросил взгляд на оконные витражи, сложенные из множества кусочков синего стекла, прошелся взглядом по темным камням, и статуям предков с глазами-сапфирами, а затем снова уставился на уши собственной лошади. Смотреть на людей ему не хотелось. Мало того, что они его несколько пугали, так еще и за поражение уже грызло изнутри нечто подозрительно похожее на чувство вины. Он не справился. Подвел их. И отца тоже, хотя это как раз было неудивительно. Отца его поступки расстраивали почти всегда.

Перед воротами дворца принц хотел было остановиться, но Ханс, слуга, шустро бросился стучать. И куда быстрее, чем хотелось бы Аметису, в ответ на стук Ханса ворота отворились, пропуская всю процессию внутрь. Его явно ждали, но давали понять, что поражение — не тот результат, с которым отпрыск королевской фамилии имел право вернуться домой, рассчитывая после этого на радушную встречу своей семьи и подданных отца. Ему демонстративно не оставили открытыми ворота заранее. В этом был весь отец. Наказать непутевого сына даже такой, казалось бы, малостью.

Аметис смотрел бы на уши лошади и дальше, но во дворе родового замка, то есть, простите, дворца, пришлось спешиться и передать верного Ворона в руки конюха. А дальше — только на своих двоих, что вынуждало несколько более внимательно смотреть на дорогу. Впрочем, на придворных он все так же старался взгляда не поднимать, и вообще оставался занят собственными мыслями. В них было как минимум уютнее.

Однако, как бы ему ни хотелось отсрочить свой позор, а ноги сами собой — при некоторой помощи знакомого с его характером придворного камердинера — принесли Аметиса в тронный зал, где отец, по обыкновению, давал публичные аудиенции. Прежде чем он, в нарушение всех правил этикета, вошел, непредставленным, мэтр Амаль — камердинер короля — взял его за руку, вынуждая остановиться. Как только Аметис послушно замер, мэтр откашлялся и зычным, противным голосом, долетавшим до каждого уголка зала, способного вместить пару сотен лошадей, объявил:

— Его Высочество Аметис Неокаенный, третий принц рода Альтанна, прибыл к Вашему Величеству на доклад!

Отец молча кивнул — что обыкновенно было признаком крайнего раздражения — и Аметис послушно выступил вперед, ощутив, как потеют ладони и начинают дрожать руки. Сколько бы он ни репетировал этот разговор, однако множество пар глаз, уставившихся на него — и в основном, увы, отнюдь не дружелюбно — да и сам мрачный взгляд льдисто-голубых глаз отца никак не настраивали на хоть сколько-нибудь радостный лад. Аметис подозревал, что, стоит ему открыть рот, как он начнет запинаться, и опозорится еще больше. И потому он молчал, не в силах вымолвить ни слова.

— Мы ждем вашего доклада, сын наш, — холодно проговорил Его Величество Дионетис Третий. В такие моменты принц даже мысленно не мог назвать его отцом, зато чувствовал, как горло сжимает ужас. Однако король не оставил ему шансов, продолжив:

— Мы могли бы удовольствоваться докладом гонца, прибежавшего с вестью о вашем поражении, но мы желаем знать подробности из уст того, кому было поручено принести нам и нашему государству победу!

Аметис чувствовал, как впиваются ему в спину взгляды придворных, и понимал, что они ждут его позора с радостью стервятников, кружащихся на поле брани. Так было всегда, третий принц не раз и не два становился шутом для знати. Конечно, они не могли смеяться над Аметисом в открытую — отец не позволил бы такого пренебрежительного отношения к королевской фамилии, но запомнить и потом высмеять за спиной, в кулуарных беседах, не только могли, но и постоянно так поступали.

А уж этому король никак не препятствовал, полагая, что свою репутацию его сын должен спасать самостоятельно. И никого не волновало, что он не полководец, а ученый. Иной раз, Его Величество даже язвительно проходился по исследованиям Аметиса и говорил, что, не будь тот его сыном, отдал бы его за эту ересь Алым Рясам, и поэтому должен он благодарить уж за то, что титул принца служит оберегом, ведь корона священна и непогрешима, а кровь королей на эшафотах не льется.