Лесная ведьма для горе-принца

Глава 8. Последствия. Аметис

Наирдж, имение Наирдж

Аметис

Аметис не спешил. Оправился от первого потрясения и понял, что спешкой горю всяко не поможешь. Да, его поразило, что основателем рода был маг, да еще и такой же увлеченный таинством волшебства, как и он сам, но кое-что наставники успели втемяшить в бедовую голову младшего принца. Нельзя верить одному источнику, нужно проверять несколько и искать совпадения в знаниях и точках зрения разных людей или нелюдей, пишущих книги. Этим принц и занялся, наивно решив, что время еще есть, и главное разобраться во всем подробно и не наделать ошибок.

И хотя мнения насчет Закэриаса у современников разнились, и многие называли его злобным выскочкой, пошедшим поперек собственного отца помогать чуждому государству, а другие и вовсе писали, будто он затеял это все ради власти, а главное подтверждалось. Этот неведомый ранее предок и правда был волшебником, посвященным в искусство магии. Больше ученым, чем практиком, но все же! Говаривали, будто за ним всегда летала волшебная сова, бывшая совой лишь по названию, а на самом деле воплощавшая то ли младшего лесного духа, то ли кого-то из мелких небожителей, посланных ему в охрану. Мнения разнились, но в существовании совы, магии и помощи от мистических сил, не сомневался никто.

В сказки, будто предку даже драконы прислуживали, Аметис не поверил. Как не поверил и в то, что один из этих высокомерных существ спас будущую на тот момент супругу основателя рода, рискуя своей жизнью, и за то был награжден воскрешением из мертвых. Вот уж воскрешать магия не умела точно, как и подчинять себе крылатых своевольных тварей, способных сжечь целый город! Но в главном очевидцы тех событий меж собой не спорили. Он действительно был магом. А значит, идя против магии и волшебства, отец идет против самой сути своей семьи. И это странно! Так не должно быть!

Убедившись в этом, Аметис вылез, наконец, из своей комнаты, куда ему все это время служанки носили пищу, и решил отправиться в город. Он взял с собой Жози, одну служанку и пару человек охраны, решив не привлекать к себе большого внимания, о чем кухарке и сказал. Она в ответ посмотрела на него странно, надолго задержав взгляд, но кивнула, и пообещала помочь с поисками и выбором подходящего управляющего, раз уж молодой принц всерьез решил взяться за ум. Аметис сделал вид, что про ум ничего не услышал, и на сей раз сел в шестиместную карету вместе со своими людьми. Его даже уговорили сесть назад, как положено аристократу его уровня.

Ехали совсем недолго, но принц снова не замечал ничего вокруг, погруженный в мысли о неправильности отцовского сотрудничества с Алыми. Хоть и смотрел он прямо перед собой, а не видел ничего, кроме «картинок» из прошлого, о котором прочел, прокручивая их в голове снова и снова. Нет, не сходилось. Неправильно. Непоследовательно. Не стал бы так себя вести мудрый и уравновешенный Дионетис, всю жизнь ставивший долг перед страной превыше всего на свете.

Но стоило карете подъехать к городу Наирджу, случилось нечто, выбившее из задумчивости даже Аметиса, при всей его способности присутствовать в реальности лишь условно, пребывая мыслями далеко-далеко. Вернее будет сказать, случилось это давно. Но увидать довелось лишь сейчас.

Прямо возле деревянного столба с указателями, на въезде, раскидистый дуб, который, как выяснилось, Аметис смутно помнил по детству, превратили в виселицу. И висели на нем не разбойники и убийцы, обычно носившие после темниц рванье, а добропорядочные граждане. И что-то подсказывало принцу, повешены они были без суда и следствия, как обычно людей Алые Рясы вешали, если те им ведьму не выдавали. Трупов было всего пять, но он и того предпочел бы не видеть.

Жози от этого зрелища вскрикнула и начала осенять себя знаком Верховного, коснувшись двумя пальцами сначала лба, а затем правого и левого плеча. Несмотря даже на то, что поклонение старым богам не приветствовали! Аметис про себя отметил: настолько испугалась, что и прятаться перестала со своей «неправильной» верой. Он решился спросить:

— Матушка Жози, вы кого-то из них знали? — детское обращение, видно, немного встряхнуло кухарку и бывшую кормилицу, и она встрепенулась, обернулась к нему и ответила уже спокойным тоном.

— Двоих знала, Ваше Величество. И ни портниха Августа, ни юная девочка, Лисса, что ближе всего к вам висит, такой участи не заслужили. Точно вам говорю!

— За что же это могли их тогда?.. — спросил принц, избегая слова «убить».

— А я почем знаю? Еще неделю назад лично их видела, все хорошо было, они и планы делали, у Лиссы семнадцатилетие близилось, они праздник справить х-хотели, — голос Жози дрогнул, и Аметис успел увидеть, как блеснула влага в уголках ее глаз, прежде чем она отвела взгляд. Кухарка же сердито добавила:

— Ваша задача — выяснить, почему честный люд повешивать начали, ваша, не моя! Я в этом ничегойшеньки не понимаю, да и не станет никто объяснякаться с какой-то старухой. То ли дело принц, пусть ненаследный, и владетель этих земель!

Он хотел было спросить, с кем лучше всего на этот счет разговаривать, но Жози снова перешла на простой говор, да еще и куда сильнее, чем обычно, и Аметис понял, что для нее эти люди были дороги. Ничего больше не понял, правда, но и этого хватило, чтобы замолчать и тактично оставить женщину переживать горе в карете, вдали от посторонних глаз и различных знакомых.

Но делать что-то было нужно. Хотя бы узнать, что случилось, и почему кто-то позволил себе такие вещи творить, да на его личных землях. В идеале — узнать, затем допросить и казнить за самосуд, по тем же пунктам закона, по каким обычно излишне ретивых аристократов казнили. Только не благородно, мечом обезглавить, а на этом же самом дереве повесить! Не по сердцу Аметису пришлось зрелище перед его глазами, и сдерживающая слёзы Жози совсем не понравилась.

И первое, что сделал принц, как только карета въехала в город, это вышел из нее и бросился к ближайшему стражнику, толстенькому скучающему мужичку с жиденькой бороденкой. Тот ничуть висельниками не интересовался, стоял себе на посту, да травинку жевал, и мелодию какую-то насвистывал. Жози, когда карета подъехала достаточно близко, чтобы его увидать, и вовсе повернулась вглубь кареты, хоть это и было совершенно неудобно. Аметис тихо ругнулся себе под нос — на мертвом уже языке, чтобы никто не понял — и поинтересовался: