Лети за вихрем

Глава 19. ПРИБЛУДА

– А если все ж сглазил, кто, а? – кузнец, сидя на лавке у сундука, споро заворачивал одной рукой грязный, в мелких дырках от искр, рукав. – Ты только скажи, Магда. Уж я того глазуна к тебе притащу, пусть назад ворочает, Иродово племя… Вот почто она не заживает, а? Уж до кости проест скоро…

Я сидела в самом уголочке за сундуком – тихо, как бабка велела, только глазами лупала. Видать, глаза у меня были такие, что кузнец отвел взор: кто ж знает, а вдруг и я сглазить могу? С тех пор, как я начала входить в возраст и помогать бабке, я нет-нет и замечала чей-нибудь опасливый взгляд. Соседка Ярмила, только завидев меня, и вовсе уходила в хату и звала за собой сынка, и это даже радовало: мальчишка перестал меня дразнить и швыряться камнями да шишками.

В отличие от братьев, я уродилась рыжая – в немую свою мать, а не в отца-пропойцу, а у рыжих, все говорят, глаза урочливы, особенно у кого в зелень. Хоть это не про меня, у меня очи, как бабка сказала, ровно небо по осени: то ли в тепло, то ли в дождь…

– Так кто хошь может сглазить, даже о том не ведая, – буркнула бабка кузнецу. – Даже и ты сам. Потому когда зовут тебя на что поглядеть, говори: благослови, Господь Бог!.. Да скинь ты вовсе рубаху, дурень, мне на твой рукав только и шептать!

Под рубахой кузнец был худой и жилистый: не у всякого сила в мощи и в дородности, у кого-то ее в костях поболе, чем у иного в мясе. А у кого-то она в душе… Вот как у нашего молодого графа, который сам тощ, как хвощ, – а коли захочет, то, надо думать, и гору сдвинет и реку вспять развернет… А потом оторвется от земли и взлетит в небо, – не воротишь, как бабка говорила. Оттого и тени у него за спиной, оттого и сам такой грустный, что маетно ему здесь.

– Если ты от ветра – уйди по ветру, если от воды – уйди в воду, если из болота – уйди в болото, – меж тем нараспев говорила бабка Магда, раз за разом вычерчивая еще горячим заговоренным угольком крест на плече кузнеца: семижды семь, сверху вниз и справа налево, чтоб загнать хворобу в подземное пекло*.

Я видела: ниже плеча в руке мужика зияла настоящая дыра – снаружи маленькая, с вдавленным желто-красным краем, внутри шершавая и извилистая, как червоточина. До кости, говорил, проест? Она ела его наоборот, начиная с кости и протачивая ход наружу.

– Пять ран на теле Христовом, шестая на рабе Божьем, – от голоса бабки язва отворилась, выпустив медленную струйку буроватой сукровицы. – Что с раной сталось, которой Господу нашему правый бок пронзила, то и с этой станется. Не расти, напасть, как не растут камни от рождения Сына Божьего, исчезни как мертвое тело в могиле*…

Уголек в ее руке сделался из черного красным, только кузнец того не видел. Сотни крошечных дыр и ходов в рыхлом теле прогоревшей деревяшки были до сего мига наполнены воздухом, – теперь же полнились чем-то живым и страшным. Болью, гнилью, лихорадкой; тем, от чего можно умереть.

– Помогай нам Отец и Сын, и Дух Святой, с ними един!* – закончила бабка Магда.

Кузнец перекрестился. Бабка кинула уголек в плошку, полную болотной воды, – зеленоватой, с тонкими живыми ниточками тины и мечущимися во все стороны глупыми суетливыми тварюшками, что ростом меньше макового зерна.

– Аминь!

Уголек погас, и вода… тоже погасла, выцветая и сворачиваясь мокрыми струпьями по краям плошки. Я смотрела во все глаза.

Нет, Бог не помогал нам, и Христос не смотрел на нас с неба. Я видела: в тот самый миг, когда бабка сказала последнее слово, в мир вступила Смерть. Глянула мутными насмешливыми глазами, втягивая в них бабкино подношение, и убралась обратно в свою бездну пересчитывать добытые души.

Да только перед тем, как уйти в глубину, ее взгляд задержался на мне – на крошечную долю мгновения, в какую не успеешь ни вздохнуть и ни охнуть. Она увидела и запомнила меня, а я ее.

***

Последние лучи закатившегося за лес солнца прощались с небом, обещая ему на завтра ведро лазури. Целовали в выпуклые щечки облака, что сбились в стайку, как девчонки, болтающие у колодца. Петухи давно прокричали вечерю и уселись с курами на насест. Пахло дымом, зеленью, жильем, водой, вдоль опушки и меж древесных стволов зарождались первые седоватые змейки тумана. Бабка Магда на завалинке довязывала чулок: старые деревянные спицы были такими же сухими, темными и ловкими, как ее костлявые пальцы.

– Баб… – я села рядом, как бывало, приткнулась к ее теплому боку, который теперь отчего-то казался гораздо менее надежным и не мог защитить от всего мира. – Почему нас не любят?

– А за что нас любить? – удивилась бабка Магда, не отрывая взгляда от мелькающих спиц. – Нас, касаточка, и не должон любить никто, на то и ведьмы. Иную и мать родная не привечает, а ты ишь чего захотела! Людям такие любезны, у которых в кошельке бренчит, или с кем знаться на пользу. Ну или когда мужик с бабой чего хочет, – тоже говорит, что люблю, мол, не могу, а сам много год-два – и налюбился, хватит. А нас, Кветушка, и Христос любить не обещался, и святой Петр в рай не пустит.

– А он почто? – безнадежно вздохнула я.

– А он с колдуном заспорил, вишь ли! – бабка усмехнулась: от меня в отличку, она похоже, немало не тужила о нелюбви. – Или не слышала?.. Был в старинные времена человек один, у которого и статуи в церкви смеялись, и собаки говорили, и звери лесные прибегали и кланялись. А он вдобавок хотел как апостол – святым духом исцелять. Однако ж святой Петр тоже не дурак был и учить его не стал – ни так просто, ни за денежку. Вот тогда и заспорили оба-двое в Риме перед королем, кто по небу летать сможет: кто проспорит, тот свою науку передаст. Святой Петр и ахнуть не успел, как Шимон с башни прыгнул – и полетел, что твой журавль. А только Петр-апостол помолился, – колдун с неба возьми и грянься, руки-ноги переломал да и помер. Король, понятно, осерчал и велел прибить апостола к кресту, да ногами кверху. А уж как он помер, то Христос его на небо призвал и ключи от рая хранить поручил**. Только с колдунами у него теперича разговор короткий: кто ворожил хоть раз, тот пусть идет мимо, как псина приблудная.