Лети за вихрем

Глава 27. УЗЕЛКИ

Весна разгоралась все ярче, а беды казались все дальше: будто путы, что держали меня, развязались, выпустив на волю. Я видела добрые знаки во всем: в ростках льна, в зелени озимых, в воскресающей по весне траве, в лунных тенях и песне соловья, что пытался перепеть луну. Как-то раз, на тропинке к лесному ключу я услышала в вышине победные ликующие голоса и, подняв голову, увидела на фоне ясной утренней синевы и зелени еловых верхушек низко летящий строй лебедей. Весна вернулась, – и они вернулись, о чем и возвещали всему миру. Лебеди снизились, садясь отдохнуть на дальнее лесное озеро, а я побрела домой.

– В возраст входишь, – говорила бабка, оглядывая меня. – Крепнешь. Перенимай, пока я живая.

К ночи бабка Магда не погасила лучину, – будто ожидала кого: сидела, вязала, только спицы мелькали. Так и есть: за полночь в дверь поскреблись. Бабка тихонько откинула засов.

– Вот, теть Магда. Как договорено, так и явилась, – сказала полузнакомая баба из Подзамцев, – а как шла, – ни один не видал, побожусь…

– Обожди божиться, – проворчала бабка, – постой-ка снаружи.

Она вернулась в дом, сняла крест и положила его к иконам, кивнула мне. Я потянулась снять свой, потом раздумала, – барин сказал: носи, не снимая. Он-то мой оберег, поди, всегда при себе держит. Накинула на плечи платок, да и пошла следом.

На луну набежали легкие облачка, приглушая ее голос, словно комочками шерсти. Мы прошли мимо набравшей почки к цветению яблони, миновали два вкопанных перед баней заточенных кверху бревна: они стояли тут затем, чтоб банник не привечал гостей из леса. Женщина шла рядом молча, заискивающе глядя на бабку, которая даже не покосилась в ее сторону.

Бабка Магда степенно вошла в баню, пошептала на четыре стороны, зажгла свечку на полке и лишь потом закрыла дверь, оборачиваясь к женщине:

– Ну чего тебе среди ночи-то да тайком? Понесенное скинуть? Так нечего пока, ничего там нет, точно говорю. Могу чрево завязать – на год, на три, сколько заплатишь…

Я смотрела. Да, чрево крестьянки было пусто, но в душе у ней клубились ярость, зависть, что-то еще, чего я не знала, – душное тяжелое марево, как перед грозой, подсвеченное адскими красными зарницами, да еще и с ядовитым зеленоватым туманом страха понизу. Под взглядом моей суровой бабки все мирные вежливые речи у пришлой, надо думать, куда-то подевались: она набрала в грудь воздуха и тихо взвыла:

– Христом-Богом прошу, теть Магда, окороти Ярмилу! А то и изведи вовсе…

– Сейчас бы Христом просить, – бабка подняла бровь. – Чтоб я за тебя этакую тяжесть взяла, – на то у тебя монет не хватит. Или ты клад сыскала? Тебе надо, – ты и короти. Или давай чего другое, раз уж пришла. Сказывай, сказывай.

– Да мужика она моего уводит! – женщина заломила руки. – Сучка вдовая, своих зарыла, так на моего пасть раззявила. В поле-то барском все поближе держится, юбки подоткнет, ворот развяжет, а как его завидит, – так и давай к борозде наклоняться... Что задом к нему, что передом, – всяко срам выходит! А он чего, мужик – известное дело. Сучка не захочет…

– Так мужик он у тебя или кобель подзаборный, а?! – рявкнула бабка. – Коли кобель, то не Ярмила, – так другая сойдет. Или ты полсела извести вздумала? Хватит, говорю. Хошь – присушу его к тебе, а хошь – хомут накину, чтоб из стойла ни шагу…

– Так чего ж мужика мне портить? – снова начала пришлая баба. – Ты ее, Ярмилу, спорть…

Бабка Магда глядела молча. Женщина осеклась, не договорив.

– Стало быть, в Яхиме твоём мне и портить нечего, коли так, – сплюнула бабка. – Давай монету, да садись узлы плести. Я уж накину так накину, и тебе полегче.

– А не помрет? – женщина смотрела подозрительно: яриться-то она ярилась, но для себя соображала.

– Так я не на сердце хомут-то, – усмехнулась бабка Магда. – Пониже маленько. Ну, делаем?

– Делаем, теть Магда, – махнула рукой женщина, – давай, чего уж.

– Смотри на ходу не раздумай. Садись, говорю, как раз до утра успеть.

Бабка забрала протянутую монетку, пошарила в корзине в углу и вынула ей черный клубок шерстяных ниток. Отмотала, отмерила рукой, пошептав, перекусила клыком, протянула длинную нитку бабе:

– Сама вяжи на своего мужика да за мной повторяй. Раз – на луг пойду… два – покличу змею… три – чтоб ползла… да на четыре чтоб стороны… пять – чтоб яду да зелья… шесть – чтоб сох да не сдох… семь – змея ползет, уползет – да запомнит… Крепче вяжи, чтоб каждый натрое!..

Бабка Магда шептала, женщина старательно вязала узлы, повторяя за нею. Кончик нити под ее рукой вился, как змеиный хвост, упруго чертил узоры по подолу.

– Давай сюда, – сказала, наконец, бабка.

Она оторвала от нити остатки, снова прикусывая зубом, разорвала каждый надвое.

– Пойдешь на перекресток и бросишь по четырем концам, поняла? Да не на тот, что у корчмы, а дальний, к лесу, где гадюки греться приходят…

Женщина передернула плечами.