Лети за вихрем

Глава 34. ПОКРОВИТЕЛЬСТВО

– Бабушка, а как сделать, чтоб человек перестал видеть призраков?

Мы снова были с нею одни: я замерла в дверях сарая, бабка шарила под насестами, собирая найденные яйца в корзинку. За моей спиной вовсю горел закат, красноватые лучи простреливали насквозь плохо законопаченные стенки.

– Горе мое, – привычно протянула бабка Магда, разгибая спину. – Какие тебе еще призраки? Опять, что ль, молодой барин чего-то учудил, – а ты разгребать пробуешь?.. Ну чего молчишь-то, верно я угадала?

Я грустно кивнула и, как могла, пересказала ей случай у ручья и слова Зденка.

– Ох, Кветка, – бабка сокрушенно покачала головой, – выбросила б ты его из головы вместе с его бедами, – ей-ей легче бы жилось. С ним уже взаправду опасно становится…

Я помотала головой: не выброшу мол; бабка в ответ криво улыбнулась: дескать, так я и думала.

– Иди сюда, бедовая.

Я молча подошла, приткнулась к бабкиной юбке, обхватила ее руками за пояс. Бабка взяла меня за подбородок, развернула лицом к себе и пристально уставилась мне в глаза.

– Вот же знать не знала, когда здесь оставалась, – произнесла она через минуту, отпуская меня. – Думала: хорошо тут, место сильное. А выходит, – накликала своей внучке забот полно решето.

– Так чего делать-то, баб? – я не собиралась отступаться.

– А сам он чего же? – проворчала бабка. – Сам-то себе ничем помочь не хочет, али не по чину ему?

– Он пытается, – возразила я. – Он в книгах все сонные травы вычитал, как заготавливать да как смешивать. Только с тех зелий, я поняла, толку мало выходит, даже с самых сильных. И оберег мой его не бережет уже, а другой он от меня не примет…

– Ишь ты, гордый какой! – процедила бабка. – Так пусть и молчит тогда, видит он там что-то или не видит! А не голову тебе крутит!

– А он и молчит, – грустно кивнула я. – Разок только и сорвался. Только я же вижу…

С того памятного случая я действительно стала чаще замечать за моим господином всякие странности, в которые мне раньше (по глупости, не иначе) не особо-то верилось. Раньше-то я не думала, почему он иногда по три-четыре дня кряду лица не кажет из замка, хотя накануне был весел и деятелен. Почему в такие дни его слуги хмурятся и скупо цедят ничего не значащие слова, если мы со Зденком видим кого-то из них, подходя к мосту. Почему, бродя с нами по лесам, он иногда замирает, сбиваясь с шага, и долго смотрит в одну точку, – раньше-то я считала, что такой умный человек имеет право задуматься, если хорошая мысль вдруг осенила. Да, такое бывало нечасто. Но бывало. Он-то как раз не крутил мне голову, – а держался, да еще как: я ведь ни разу так и не узнала, что происходит с ним в эти минуты на самом деле.

– Ну так и я не знаю, что ему поможет, – махнула рукой бабка. – Знаешь, Кветка, а может и вовсе пусть все идет как и шло? Молод еще, попривыкнет, приноровится. Человек – не скотина, ко всему привыкает. Вот как слепые или глухие как-то жить учатся, – так и он, только наоборот, уж слишком не слепой и не глухой… А все ж перестала бы ты этим голову забивать, девочка, – не твоя это забота. Зачем тебе?

– Жалко, – вздохнула я. – Добрый он.

– Добрый, – согласилась бабка. – А еще красивый, молодой и языком трепать горазд. Эх… Иди, горюшко.

Что делать, – я последовала совету бабушки: перестала пытаться что-то предпринять, попросту выжидая время. Нет, я не бросила забивать голову бедами молодого барина, – куда там… С каждым днем и, тем более, с каждым случаем, когда я видела над его плечом тень темной безысходной муки, мой мудрый старший друг становился мне все более дорог. До слез на глазах. До горькой пронзительной жалости, от которой перехватывало дыхание.

***

"Пожалуй, мелкая, я не буду тебе ничего объяснять. Так что я говорю это себе: наверно просто чтобы сформулировать словами. Но и тебе. Да, не вслух. Зденек говорит, что слова не очень-то нужны, – кроме молитв, конечно. Он сам себе как-то все объясняет, – а я вот так. Нынче Купало, но я не сделаю и шага из замка: пока могу, пока сам себе хозяин.

Ты знаешь, эта память как будто дремлет где-то в глубине сознания – и иногда выплескивается на поверхность. Бывает так, что я просто увижу или услышу что-нибудь – и вдруг – это всегда внезапно, словно вспышка! – вспоминаю: а ведь это уже было. И все, память срывается, как лавина с горы… Это поначалу оглушает – каждый раз, я никак не могу привыкнуть. Потом та память начинает смешиваться с картиной этого мира, – да так, что я порой не могу разобрать, что я помню, – а что вижу здесь и сейчас.

Бывает и по-другому: разум цепляется за что-то, порой за какую-нибудь мелочь, – и знания об этой вещи словно обрушиваются на меня с неба. Иногда это такие знания, для которых у меня нет слов, – а может, этих слов еще и вовсе не выдумали… Образы наполняют голову, ищут выхода, – а я не могу выразить их, и это полное бессилие выматывает, словно какой-то Сизифов труд… Знаешь, кто такой был Сизиф? Расскажу как-нибудь… Может, все дело в моей дурацкой гордыне: я же с детства привык считать себя умным. Вот Зденек, которому десять раз на дню говорят, что он дурак, просто запоминает то, что увидел, а потом это всплывает в его молитвах и песнях.