Лети за вихрем

Глава 36. УПЫРИ

– А еще послушай, – баронесса Амалия сделала большие глаза. – Это, говорят, вправду было, мне дядька Блажей рассказывал, что у батюшки служит. Он божился, что сам все это видел. В одном городе, не знаю в каком, умер виноторговец. Вот его похоронили, а потом он стал появляться на улицах и душить людей. Говорят, даже пришел к своей вдове, только она его на порог не пустила, – так мертвец и просидел у дверей до первых петухов. Тогда горожане отправили послов к епископу, и тот повелел раскопать его могилу. Говорят, что этот торговец лежал там как живой, хотя с его смерти прошло сорок дней. Тогда люди развели костер и сожгли живого покойника, а он при этом выл и дергался. Только перед тем, как сжечь, у него вынули сердце и отдали его братьям, которые были при этом. Братья похоронили сердце, и после того в городе начались пожары. Вот только когда сердце упыря откопали и тоже сожгли, – стало в городе тихо… Как тебе, страшно?..

Я не успела ответить.

– Ваша мииилость! – окликнувший нас женский голос не сулил ничего хорошего.

Из-за выступа стены вышла нянька молодой баронессы – кругленькая старушка с полосатой юбке и белом чепце с накрахмаленными «крыльями». Она разочарованно покачивала головой, а ее руки упирались в бока по краям от белоснежного передника.

– Весь замок обыскала, вот уж подумать не могла, что вы в погребе, – нешто других мест нету? Ваш батюшка с охоты вернулись и желают вас видеть.

­– Сейчас приду, нянюшка, – ласково заулыбалась маленькая баронесса. – Передай папе, что я лично принесу ему стаканчик наливки. Как он любит, из моих рук.

Старушка грозно глянула на меня и удалилась.

– Отрежь мне пирожка, тетушка Эльжбета, – войдя в кухню, куда вела лестница из погреба, Амалия ласково улыбнулась кухарке. – До ужина далеко еще. И Кветушку мою тоже угости.

– Хозяйка заругается, ваша милость, – покачала головой добрая Эльжбета, однако, отрезая нам по ломтю сладкого пирога: баронессе покрасивше, с серединки, мне – с краешку, там, где корочка чуть перепеклась. – Сейчас накушаетесь, потом к ужину едва притронетесь…

– Это в последний раз, я обещаю! – горячо поклялась Амалия, обнимая кухарку.

– А ты, милая, утречком заходи, коли здесь будешь, – тетушка Эльжбета поворотилась ко мне. – Я тебе вкусненького припрячу, что с ужина останется.

– Приходи-приходи, – Амалия отпустила руки тетушки и обняла меня. – Твоей родне дядюшка заплатит, а мне без тебя скууучно.

***

Так, ожидаючи мою высокородную подругу, я стала чаще бывать на кухне: сидела в уголке на табурете, рассказывала доброй кухарке, что творится в деревне, кто да как живет. Она слушала за работой или присев отдохнуть, охала и качала головой. По-матерински ласковая ко всем, тетка Эльжбета была вдовая и одинокая, – ее муж и маленький сынок больше двадцати лет тому померли от лихорадки, и с тех пор своей единственной семьей она считала обитателей замка, который не покидала никогда.

– До чего ж ты, девочка, на бабушку свою похожа, – говорила она мне. – Магда ох и ладная была баба. И умная, такой палец в рот не клади, – по локоть откусит. Ты уж ей от меня поклонись. Учит она тебя?..

Я молча кивала, тетушка со значением улыбалась: молодец, мол. Она была «омутом», но не темным, где прячется не то огромный хищный сом, не то вовсе водяной, а ясным и прозрачным, как зеленое стеклышко, освещенным до самого донышка в яркий июльский день.

Впрочем, если рядом случалась вторая служанка, Зузана, – тридцатилетняя засидевшаяся в девках племянница дядьки Ганса, разговор приходилось сворачивать. Эта была, напротив, сурова и рот открывала только по необходимости, – ну или же чтобы процедить какой-то упрек. Меня, «бездельницу и ведьму», она крепко невзлюбила, но гонять опасалась.

А еще вышло так, что я волей-неволей сдружилась с Губертеком – тем самым мальчишкой, работавшим на конюшне. Как я уже слышала, он был круглым сиротой, которого совсем ребенком нашли брошенного в лесу под кустом в канун святого Губерта-охотника. Собственно, кабы не барон Фридрих со своими егерями, – наш Губертек так бы там и остался, а лесные звери косточки обглодали. Крестник самого господина барона, он с малолетства воспитывался среди конюхов: не зная материнской руки, делал первые шаги по конюшне, повторял первые слова за хохочущими в голос мужиками, – и уж наверно это были те еще словечки.

– Здравствуй, Кветка, а я тебе цветочков принес! – его веселое лицо заглядывало в приоткрытую дверь кухни, улыбка сияла, словно начищенный медный таз, а на смуглых щеках от этого проступали ямочки. – Бери, не стесняйся, – младший конюх протягивал в мою сторону парочку выуженных из сена засохших ромашек.

– Брысь, не то водой окачу! – я в шутку хватала таз, в котором Эльжбета мыла посуду.

– Ты ж мой цветочек! – Губертек целовал свои чумазые пальцы, будто бы посылая мне поцелуй, и сбегал обратно во двор.

– Ох ты и сердцеедка у нас, – шутливо ворчала тетка Эльжбета, а востроносая Зузана презрительно фыркала. – Ты смотри, цыгане девок-то крадут только так... А все ж до чего пригожий паренек, – словами не высказать.