Лети за вихрем

Глава 53. КОРОЛЬ И ДАМА

«Король помер», – весть разнеслась по деревне за считанные часы. В костеле звонили колокола, созывая крестьян к заупокойной мессе. Люди удивленно перешептывались:

«Что стряслось-то? – Король помер!», – и спрашивающие сокрушенно качали головами. Помер-то помер, где мы, а где тот король, – да только всем было ясно, что его внезапная смерть не сулит простым людям ничего хорошего. Поменяется власть, будут новые порядки, новые подати, – это уж как пить дать. А то и война, – «Тьфу, помолчи, окаянная, а то накличешь!»

Дядька Ганс, вернувшись из деревни (а вести о смерти короля в деревню принес именно он, – как же, старший слуга узнает все новости первым), с важным видом сидел на кухне, а тетка Эльжбета со встревоженным лицом ставила перед ним вторую кружку пива.

– Война будет, девоньки, – Ганс подкрутил намокший в пиве ус. – Не сегодня – завтра, самое большое – через месяц. Амператор-то сыновей не оставил, престол старшей дочке отписал. Молодой девке, нашего графа Альберта на три года всего старше… А из бабы какой король? Вот и все вокруг так думают: и курфюрст Саксонский, и курфюрст Баварский, который сам покойному амператору то ли двоюродный, то ли троюродный, и какой-то-там король гишпанский, тож им родня… Мы, мол, не девки какие, сами над вами царствовать хотим. Так-то, красавицы, помяните мое слово: платить скоро военные подати, да полдеревни на службу заберут, а командиром молодого графа поставят, хоть он и не служил ни дня.

Мое сердце пропустило удар. В армию, на войну… Это его-то, у которого не то, что зайца подстрелить, – жука раздавить рука не подымалась. Его, порой видящего сны наяву и чувствующего давнюю чужую боль своей кожей. Не зря гадалось на дальнюю дорогу, не зря он что-то чувствовал там, в пещере…

Его полночные глаза, отражающие свет факела, взмах смычка, – словно по натянутым струнам моей души… Строй солдат, заряженные ружья, нацеленные жерла пушек: было или не было, было или будет?..

– Что-то ты, девица, с лица побледнела, – дядька Ганс вытер рукавом усы. – На-ка, отхлебни из моей кружки.

Пиво горчило на языке, – словно мой страх.

***

В этот день слуги молились вместе с господами. Когда Кветуше вошла в часовню вместе с Эльжбетой, молодой граф не обернулся: не осмелился. Он чувствовал ее взгляд кожей – через три слоя одежды и вретище*: как уголек меж лопаток, как солнечный луч, пропущенный сквозь линзу… Как касание огня среди влажного холода незримого другим тумана, белесого и густого, стелящегося по полу часовни и завивающегося смерчами у его ног. Предвестника явления Дамы.

– Quid sum miser tunc dicturus, – голос капеллана звучал уверенно и сочно, будто речь была вовсе не о страхе и бедах, – quem patronum rogaturus cum vix justus sit securus?**

«А ведь нынче день моего бракосочетания с Вандой, – неожиданно для себя подумал граф Христиан: он не видел тумана, но, определенно, ощущал присутствие. – Знала бы она тогда, долгие годы назад, что император, на отца которого пытался восставать ее отец, умрет ровно в тридцатую годовщину нашей свадьбы. Может, удивилась бы совпадению, а может, сочла бы благим знаком и прожила дольше, – просто чтобы посмотреть на это»…

– Preces meae non sunt dignae, sed tu bonus fac benigne, ne perenni cremer igne**… – это уже не капеллан. Он сам.

– «Недостойны мои мольбы, но, Ты, милостивый, яви щедрость, чтобы не сжег меня вечный огонь»**, – повторил молодой граф, не отводя взгляда от выступившей из тумана смутной темной фигуры. – В моем случае это просьба избавить меня от меня самого. Все мы стали бояться ада, обретя разум и задумавшись над смыслом. Обрели не грех и вину, а понятие о них, знание о том, что несем их в себе, поскольку причиняем зло ближним. Даже невольно, как я несу зло дорогим мне людям, желая им добра и защиты».

Дама кивнула ему и едва заметно улыбнулась: он хорошо усваивал ее уроки.

«Рожденный в муках, каждый виновен от начала, – юноша смотрел в черные глаза Дамы и видел в них не огонь, а туман: тонкую дымку на глади ночного озера. – Виноват хотя бы в страданиях своей матери, святой женщины, которая добровольно взошла на крест, чтобы дать жизнь потомку. Даже если она не винит тебя, благословляя миг твоего рождения и свои муки. Даже если ты принес бы ей тысячекратную пользу, взяв на себя заботу о ней. Даже если она покинула тебя, умерев. Если убила тебя или бросила в лесу… Это расплата, всего лишь расплата! Твоя епитимья за невольный грех».

Глядя в черную бездну с поволокой тумана, он знал, что не отвернется от Дамы, как бы жестока она ни была, какие бы ужасные речи ни произносила. Ее смерть была подобна венцу, – покрывала все, и ей в любом случае пришлось жертвовать большим, чем ему…

– Lacrimosa dies illa, qua resurget ex favilla*… – продолжение вспоминалось само собой.

Солнце, восходящее за спиной, туман и тьма впереди. «Унаследовав проклятие, ты наследуешь способность терять самое дорогое, – говорили ему глаза той, что явилась из-за грани и многое знала о потерях. – Но ты же хочешь, чтобы она жила, верно?»