Лето, которое всё изменило

Глава 1

Я думала, что ненавижу его. Три года я в этом была уверена. Но ненависть, оказывается, умеет дышать в унисон с твоим сердцем, и ты не понимаешь, где одно, а где другое.

Три года.

Тридцать шесть месяцев.

Одна тысяча девяносто пять дней.

И каждый из них я не видела Ваню Малинина. Не слышала его голоса. Не получала от него сообщений — впрочем, их никогда и не было. Мы не обменивались номерами. Мы вообще не обменивались ничем, кроме оскорблений и лягушек, которые он подкладывал мне в рюкзак.

Лягушки. Настоящие, блин!

Скользкие, холодные, с выпученными глазами.

Я до сих пор чувствую эту слизь на пальцах, когда зажмуриваюсь.

Так что да, я ненавидела его. Всеми фибрами своей семнадцатилетней души, которая, честно говоря, ещё не совсем понимала, что такое ненависть на самом деле.

***

Электричка пахнет дынями, потом и счастьем — да, именно так оно и пахнет. Сладковатая прель, нагретый пластик сидений, едва уловимый угар от тормозных колодок — вот он, аромат неопределённости.

Я прижимаю лоб к холодному стеклу и слежу, как серые бетонные пятиэтажки за окном постепенно сменяются лёгкими берёзовыми перелесками. Июньское солнце режет глаза даже сквозь это грязное, в разводах, стекло — слишком яркое, слишком беспощадное, будто напоминает: время идёт, а ты всё ещё не решила, что делать дальше.

В кармане джинсов тихо дышит плеер, в наушниках звучит «Я сошла с ума» группы «Тату» — идеальная песня для этого лета перед выпускным. Лета, когда ты стоишь на краю и не знаешь, куда шагнуть. Куда поступать? Зачем сдавать этот чёртов ЕГЭ? Почему мама с папой не могут поговорить друг с другом без адвоката? Вопросы крутятся в голове, как заезженная пластинка, и от них становится трудно дышать.

Душно. В тамбуре ещё душнее, но я всё равно выхожу — просто чтобы хоть на секунду вырваться из этого водоворота мыслей. И тут же жалею о своём решении.

— Ленка! Богиня пресветлая, ты откуда тут?!

Аля.

Она стоит у разбитого окна, и ветер игриво треплет её тёмные волосы. На левой брови — новый пирсинг, блестит на солнце, словно маленький вызов всему миру. В руках — здоровенный рюкзак, из которого торчит гриф гитары и, кажется, половина её московской жизни.

Я вынимаю один наушник.

— Аля, привет! Что ты здесь делаешь? Ты же говорила, что приедешь только в июле.

— А я передумала, — она улыбается так широко, что на щеках появляются милые ямочки. — Июнь — лучший месяц. Июль — скучный. Август — грустный. А июнь… В июне всё только начинается. И цветение, и речка нагревается. И столько всего интересного можно узнать…

Она щурится и смотрит на меня с каким‑то странным выражением. Я знаю его наизусть — это тот самый взгляд, который означает: «У меня есть новости, и они перевернут твой мир». И от этой мысли внутри всё сжимается.

— Я даже не удивлюсь, что у тебя уже есть новости, — говорю я как можно ровнее, хотя сердце колотится где‑то в горле, мешая дышать.

— Ну, типа того… — Аля делает паузу — классическую, выверенную паузу для драматического эффекта. — Не знаю даже, будешь ли ты рада…

— Как дела? — Аля наклоняет голову, и пирсинг на брови ловит солнечный блик.

«Как дела?» Простое, привычное «как дела?», а у меня внутри всё скручивается в тугой узел. Что она на этот раз затеяла? Почему приехала раньше? И почему смотрит так — будто знает что‑то, чего не знаю я?

Я ловлю себя на мысли, что невольно отступаю на шаг назад, упираюсь плечом в стенку тамбура. Аля всегда была такой — непредсказуемой, яркой, сорви‑головой. Той, кто прыгнет с тарзанки в реку, не задумываясь, кто сорвёт урок просто ради смеха, кто объявит спонтанное путешествие в другой город за два часа до отъезда. Я восхищалась ею, завидовала её свободе — и в то же время боялась этой безудержной энергии. Потому что рядом с Алей жизнь никогда не шла по плану.

— Всё нормально, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Слишком ровно, наверное, потому что Аля чуть прищуривается, словно уловила фальшь.

Пауза. Тяжёлая, тягучая пауза, наполненная шумом проезжающего вдалеке поезда, скрипом старых вагонов, дыханием ветра за разбитым окном. Я считаю про себя: раз, два, три… На счёт «семь» терпение лопается.

— Так что за новости? — выпаливаю я, и слова звучат резче, чем хотелось бы. — Давай уже, не томи. Я знаю этот твой взгляд — ты что‑то задумала. И, судя по рюкзаку размером с половину квартиры, это что‑то грандиозное.

Аля смеётся — звонко, заливисто, запрокидывая голову. Ветер снова треплет её волосы, и на секунду она кажется совсем ребёнком. Но когда она смотрит на меня снова, в глазах — та самая искра, от которой всегда становилось и радостно, и тревожно одновременно.

— О, Ленка, — она делает шаг ко мне и понижает голос до заговорщического шёпота. — Ты даже не представляешь…

— Не представляю, — говорю ей, скрестив руки на груди.

— Я видела его… — Аля в конце фразы стреляет бровями, смотрит на меня так пристально, что мир вокруг мутнеет, а в висках начинает пульсировать.