Лето между нами

Глава 7 часть 2

Вечер медленно опускался на лагерь, заволакивая небо мягкой дымкой. Тихий шелест листвы за окнами и далёкие крики с поляны тонули в лёгкой дымке наступающей темноты. Алина сидела на веранде художественного павильона, поджав под себя ноги. Марк стоял рядом, облокотившись на перила, покачиваясь в такт ветру. Между ними витала странная тишина — не напряжённая, а тёплая, как после долгого разговора, когда слова уже не нужны.

Он держал в руках коробку с мелками, перебирал пальцами оттенки, не глядя.
— Этот цвет... — пробормотал он. — Как будто имя не придумаешь. Почти лиловый, но с дымкой.
Алина улыбнулась.
— Может, «сумеречный»?
Он взглянул на неё, на секунду задержал взгляд.
— Подходит. Ты — как этот цвет. Почти. Почти словами. Почти прикосновением.

Тишина вновь опустилась между ними. Только вечер пел вокруг: цикады, скрип половиц, дыхание озера где-то позади лагеря.

Марк вдруг выпрямился, шагнул ближе. Она чувствовала: он хочет сказать что-то. Или нет — не сказать. Просто быть. Просто остаться рядом.

— Алина...
Её имя прозвучало почти шёпотом. Она подняла взгляд, и в нём отразились озёрные сумерки, его лицо, и всё, что они так боялись назвать.

Между ними — одно дыхание. Полусекунда. Полуприкосновение. И в тот самый миг — резкий голос сзади, как плеть:

— Вы тут что, забыли, что это лагерь, а не кино?

Алина вздрогнула, отшатнулась. Марк отпрянул, будто его обожгли. На крыльце стояла Варя. Лицо бледное, губы тонкие. В глазах — не злость. Нет. Хуже — предательство.

— Варя... — прошептала Алина. — Это не то, что ты...

— Не то? — перебила она, резко шагая вперёд. — Не то, что я думаю? Смешно. Ты даже не пыталась сказать.

— Я... не знала, как...

— А он знал? — Варя перевела взгляд на Марка. — Или ты просто решил, что можно так? Улыбаться одной, целовать другую?

Марк промолчал. Опустил взгляд. Мелки выпали из его рук, рассыпались по полу.

Алина почувствовала, как по спине пробежал холод. Всё, что было до этого — каждый разговор, каждый вечер на пирсе, каждая искренняя улыбка — теперь стало будто чужим. Испачканным.

— Варя, я не хотела... — начала она, но та уже развернулась, шаги по доскам гулко прозвучали в темноте.
— Ты никогда не хотела, Алина, — бросила Варя через плечо. — Вот в этом и дело.

Тишина, которая осталась после её ухода, уже не была тёплой. Только тишиной. Только эхом несказанного.

Марк всё ещё стоял на месте.
— Прости, — тихо сказал он. — Я не должен был...
— Нет, — Алина покачала головой. — Я сама. Я тоже виновата.

Слова были как соль. Она повернулась и ушла, не оглядываясь. Ночь была тёмной, слишком тихой. А веранда — пустой.

Она шла, не чувствуя ног. Пыльная дорожка вела от корпуса к окраине лагеря, дальше — в лес, туда, где редко кто появлялся после отбоя. Сквозь тонкую кофту пробирался вечерний холод, но Варя не замедляла шаг. Пусть ноги болят. Пусть ветер режет щёки. Её это только утешало: боль хоть какая-то честная.

Алина.
Имя звучало в голове, будто кто-то стучал в череп изнутри. Знакомый голос. Близкий.
И теперь — чужой.

Она же знала. Знала с самого начала, как Марк смотрит на неё. Как Алина улыбается в ответ. Но верила в лучшее — в детскую наивность, в дружбу, в то, что между ними всё просто. Верила, как дура.

— Ты даже не попыталась, — прошептала она сама себе.
Слова, сказанные там, на веранде, теперь отдавались эхом. Глупыми, резкими. Но если бы она промолчала — разве стало бы легче?

Она добрела до старой беседки, которую давно не использовали — та стояла наполовину заросшая, спрятанная за деревьями. Крыша покосилась, в углу облюбовали место пауки. Варя знала: никто сюда не придёт. И это сейчас было главным.

Внутри — прохладно, пахло сырым деревом и хвоей. Она села на лавку, обняла колени. Телефон в кармане молчал, как и должен был. Никто не будет искать. Никто не напишет.

— Просто одна ночь, — сказала она вслух. — Я переживу.
Она уже пережила, когда отец уехал, не попрощавшись. Когда подруги в лицее одна за другой отдалялись, будто Варя — слишком странная, слишком с книгами, слишком с собой. Она умела терять.

Но тут было нечто другое.

Словно кто-то вырвал кусок привычного — весёлого лагеря, тихих разговоров на лестнице, тёплого взгляда Алины утром — и заполнил пустотой.

А ведь они были командой. Своей. Почти сестрёнками. А теперь — по разные стороны.

Варя смотрела в потолок, где тени от ветвей ползали по доскам, как живые. Хотелось закричать — от злости, обиды, непонимания. Но горло было тугим. Слёзы сами катились, хоть она и старалась их не пускать.

— Почему ты мне не сказала?.. — прошептала она, почти на выдохе. — Я бы поняла. Я правда бы поняла.
Может быть, даже так. Не сразу. Не легко. Но сказала бы честно — и Варя бы не стояла сейчас здесь, не прокручивала в голове тот момент, когда Алина почти... почти поцеловала его.
На глазах.
Без слов.

Варя вытянулась на лавке, подложила под голову куртку. Доски были жёсткими, холодными. Где-то вдалеке ухала сова. Лагерь дышал своей жизнью — без неё. И это было самое страшное.

Она была отвергнута не просто как девочка, в которую не влюбились.
А как человек, которому не сказали правды.

Где-то на границе сна и слёз ей почудилось, будто кто-то зовёт по имени.
Но она не поднялась.
Пусть ищут.
Пусть почувствуют.

В ту ночь Алина не могла заснуть. Лампа на тумбочке тускло мерцала, её свет падал на страницы дневника, которые словно заглядывали в неё, словно требовали. Но что записать? О чём написать, если чувства, которые она не понимала, рвались наружу?

Неосознанно её рука потянулась к дневнику, где прежде она оставляла все свои мысли, стремления и страхи. Записи, которые казались такими важными, такие честными. Но теперь они стали почти чуждыми. Они не могли быть правдой. Они были пустыми.

Алина провела пальцами по обложке, ощущая знакомую шероховатость. Вдруг вспомнилось, как она впервые взяла его в руки. Как записала первое слово: «Если даже весь мир сгорит — ничего не изменится». Честное, искреннее. И то, как она теперь могла бы переписать эту фразу. Как бы всё выглядело, если бы она только могла начать всё заново?