Лето между нами

Новый год

Поезд — душный и скрипучий, с облезлым серым вагоном — давно уехал, оставив их с мамой стоять у низенькой станции, на которой почти ничего не происходило. Платформа, как в кино про деревню, — короткая, бетонная, с облупленной табличкой БЕРЕГОВОЕ. Кругом — тишина. Не московская — звенящая, настороженная, как будто воздух сам не знал, кто перед ним стоит: случайные туристы или будущие местные.

— Ну вот, приехали, — с улыбкой сказала мама, вытаскивая чемодан с перрона. — Дыши! Тут, говорят, самый полезный воздух на всём побережье.

Лера вздохнула. В лёгких защекотало. Действительно пахло по-другому. Свежестью, чем-то солоноватым и липким, как будто деревья только что проснулись от сна, а море наблюдает издали и ещё не решилось приблизиться.

Внутри всё сжималось. Она старалась не показывать, но в груди сидела обида: не на город, нет — на жизнь, которая свернулась, как плёнка от старой кассеты, и теперь начинается новый фильм, без её согласия.

Они ехали по дороге — узкой, петляющей вдоль холмов, мимо домиков с красными крышами, облупленных заборов и цветущих кустов, которые, казалось, вырастали сами по себе. Мама то и дело показывала пальцем:

— Смотри, какая магнолия! — или: — А вот это, наверное, школа.

Лера кивала рассеянно. В наушниках тихо играла песня группы, о которой Артём позже скажет: "Типичная столичная грусть."

Пока — всё чужое.
Пока — красиво.
Но не по-настоящему, не по-личному. Это была красота не для неё.

Дом, к которому они подъехали, оказался белым, с большими окнами и садом, заросшим подсолнухами. Слева соседний участок — деревянная дача с качелями, по которым явно недавно прыгали дети. Справа — заросли малины и аккуратная табличка "Соколовы", которую мама заранее заказала у плотника. Лера прочитала её и чуть усмехнулась — смешно видеть свою фамилию вот так, на воротах, будто это кто-то другой, новая версия себя.

Внутри было тихо. Пахло деревом, старыми книгами и чем-то тёплым, как будто дом ждал их.

— Давай сначала просто распакуемся. Потом на набережную сходим? Говорят, там закаты такие, что забываешь, в каком году живёшь.

Лера молча кивнула. Она старалась быть вежливой — с мамой, с этим домом, с городом, который ничего плохого ей не сделал, но всё равно стал частью того, что сломалось.

"На всё лето," — снова прозвучало в голове.
Развод был как операция без наркоза. Ни скандалов, ни криков — просто вещи отца исчезли из квартиры, ключ сдан в почтовый ящик, а потом мама сказала: "Поедем на море. Нам обеим нужно перезагрузиться."

Но как можно перезагрузиться, если у тебя всё ещё открыт чат с отцом, который не пишет уже месяц?
Как можно начать сначала, если ты даже не закончила предыдущую версию?

Когда они вышли на улицу ближе к вечеру, жара начала спадать. Город оживал. Где-то вдалеке гудела музыка, хлопали двери магазинов, на дорогах проезжали велосипеды.

Они шли к морю. Лера чувствовала под ногами пыль и гальку.
И вдруг — как сцена в фильме — открылся вид: набережная, уходящая вдаль, карусели, скрипящие от старости, скамейки с облезшей краской и горизонт, залитый оранжевым светом. Вечернее солнце отражалось в воде, как в зеркале, оставляя в небе следы розового и золотого.

Там, у пирса, крутились дети. Кто-то ел мороженое, кто-то просто стоял. Море дышало — мягко, ритмично.

— Красиво, — сказала мама.

Лера кивнула.
Красиво.
Но не для неё.

Именно в этот момент она впервые увидела его.
Он стоял у ограды набережной, облокотившись, с гитарным чехлом через плечо. Высокий, загорелый, в чёрной футболке и с выражением лица, будто он здесь по принуждению. На секунду их взгляды пересеклись — и он тут же отвернулся.

Никакой улыбки. Ни вежливого кивка, ни интереса.
Просто — холод. Как будто она была ветром, которого он не хочет ощущать.

— Пойдём? — спросила мама, не заметив его.

Лера оглянулась. Парень уже уходил, ссутулившись, быстрым шагом.
Что-то внутри ёкнуло.
Не от симпатии. От вызова.

Кто он?

Она ещё не знала, что это был Артём. И что этот взгляд, эта реакция — станут началом чего-то, что перевернёт её лето.

В доме было прохладно. Тяжёлые шторы мягко колыхались от вечернего ветерка, который приносил с собой запах моря, пыльцы и чего-то горького, как тоска, которую не спрячешь.

Лера сидела на полу, перебирая книги из коробки. Большинство — её. В одной лежал засушенный билет из музея на ВДНХ, в другой — карандашные наброски из блокнота, забытые между страницами. Её жизнь в Москве теперь уместилась в три коробки, один чемодан и папку с рисунками, которые она так и не решилась кому-то показать.

Мама ходила по комнатам, наводила порядок. Была оживлённой, почти весёлой. Но Лера видела — это напряжение. Улыбка, которой держатся на плаву.

— У нас будет классное лето, правда, — проговорила мама, зайдя в комнату. В руках — мятный чай и две чашки. Она поставила одну рядом с дочерью. — Я договорилась, что ты сможешь пользоваться художественной студией в Доме культуры. Там хорошая мастерская, просторная. И — у них даже есть преподаватель из Краснодара.

Лера кивнула.
Чай пах мятой и чем-то сладким. Она сделала глоток — обжёг.

— Мам, — тихо сказала она. — Мы на всё лето?

Мама застыла. Казалось, она ждала этого вопроса, но надеялась, что он не прозвучит. Она присела рядом, потянулась к коробке с вещами и вытащила старую фотографию — их втроём. Лера — лет десяти, в синем купальнике, мокрые волосы, в руках мороженое. Папа держит её на плечах. Мама смеётся.

— Лера…

— Просто скажи.

Молчание.
Только чай и редкий шум машин за окном.

— Да. Мы на всё лето. А может, и дольше. Я не хочу врать.
Она замолчала.
— Твой отец… он сейчас… немного потерян. И я тоже. Нам нужно было пространство. Чтобы… понять. Чтобы восстановиться. Здесь тише. Здесь нет знакомых лиц. Здесь можно дышать.

Лера опустила глаза. На секунду ей стало стыдно — за то, что обиделась. Мама тоже страдала. Просто по-другому.