Лето - отстой

Печаль 1. Привет, Олег

Вообще-то я хочу когда-нибудь написать книгу. Может, еще напишу. Может, вот она моя книга. За десять лет, в общей сложности, у меня скопилось двенадцать заметок, а сегодня мне тридцать, и я еду в Москву, к маме — надо бы что-то делать.

Может, меня просто еще не отпустило, но Жени нет, а значит, наверное, мне просто захотелось что-нибудь написать, я ведь ничего не писал, по большей части, только представлял, как я пишу, а потом и представлять перестал. Сейчас я, по крайней мере, представляю, что я пишу.

Жени нет, а значит меня отпустило, но от этого, как всегда, ужасно грустно. Если так подумать, то Жени не было и вчера. Куда он девается, когда его нет?

Да никуда. Не могу назвать себя сохранным интеллектуально (бесконечная деградация), но критикой к своему состоянию я похвастаться могу. Он никуда не девается, его нигде нет. Он умер, а у меня крыша потекла. Как у многих, кстати, кто заканчивает МГУ с красным дипломом. Серьезно, Игорь рассказывал, что в дурке эту тему давно просекли и знающе улыбаются: а, он закончил МГУ с красным дипломом. Значит, он либо добился многого, либо сошел с ума.

Я вот сошел с ума. Хотя мне предлагали пойти в аспирантуру, изучать Шекспира. Но я уехал в Соль-Илецк. Так погибают замыслы с размахом, в начале обещавшие успех, и вянет как цветок решимость наша в бесплодье умственного тупика.

Бесплодье умственного тупика.

В основном, беплодье умственного тупика наступило потому, что я завел себе тульпу в виде моего лучшего друга, который умер в волшебном лесу. Может, не стоило себе тульпу заводить — изучал бы поэтику Шекспира в русскоязычных переводах. Или в контексте — все время что-нибудь изучается в каком-нибудь контексте.

Кстати говоря, когда я устраивался в "Черный дельфин", у меня за плечами не было ничего, кроме волшебного леса, армии и диплома филолога. И вот меня спрашивают:

— А зачем, собственно?

Я хотел пошутить про то, что филологам сложно найти работу. Потому еще про что-то хотел пошутить. А потом мне стало за себя как-то даже стыдно, и я сказал:

— Ну, я понимаю, я, наверное, не очень подхожу, но я писал курсовую по теме греха и раскаяния в творчестве Достоевского.

Я вроде как в итоге даже не пошутил, но все надо мной смеялись. Я думаю, если бы не дядя Андрей, никто бы меня туда не взял — а я, надо же, так мечтал попасть в "Черный дельфин".

Я имею в виду, я мог бы туда попасть и так — если бы просто рассказал, что случилось в волшебном лесу. Но мне не хотелось тянуть за собой других людей, куда более достойных, а главное тех, чьи лучшие времена прошли не в волшебном лесу. Тех, кто хочет его забыть. Я не очень хочу забывать. Я хочу помнить, надо записать.

Ну да ладно, главное, теперь я еду к маме, в Москву, я москвич, вот и пора об этом вспомнить, может быть, возьму кофе на вынос. Да, еще на вокзале возьму кофе на вынос.

Самое московское, что можно сделать.

Быстро кидаю вещи в спортивную сумку с длинной гончей, напоминающей мне Эдика Христофорова, и вот я готов покинуть свой дом. Надо успеть на автобус до Оренбурга, у меня поезд через три часа.

Но нет, на самом деле, сначала я заглядываю в холодильник. Кастрюля все еще там. Где ей еще быть? В кастрюле жених Евы. В принципе, все, что не походило на мясо, я вынес. Я переложу его в морозилку, а когда приеду, я его доем — не пропадать же жениху Евы.

Вернее, он пропал.

Надеюсь, он был бедовый. Наверное — он носил септум, и у него была невеста-вебкамщица, которая затеяла челлендж — перетрахать провинциальных ментов, бандитов и вертухаев. Я думаю, в Питере хватало своих ментов, бандитов и вертухаев, но Урал, как пишется на майках, для сильных, и Ева отправилась сюда.

А я в нее еще и влюбился.

Женя правильно сказал — она не для меня. Впрочем, Жене навсегда шестнадцать, и, быть может, он просто мне завидует.

Неважно, Ева наверняка начнет искать своего жениха, но догадается ли она, что ее возлюбленный явился устраивать сцену ревности именно ко мне, а я в этот момент был не в самом адекватном состоянии, так как наступил отпуск, и я хотел увидеть Женю, и все такое.

Так или иначе, Женю я не увидел, но соли из Расчленинграда все-таки на меня повлияли.

Помню, как открыл ему дверь, и как мне стало обидно, что Ева надо мной насмеялась, и что я попал в какой-то тупорылый интернет-прикол.

Потом я пырнул его ножом минимум семь раз — сложно сказать, может, и больше, в следующий раз я очнулся в залитой кровью (в некоем дизайнерском смысле даже удачно) ванной. Я делал то, что делал много раз, хоть и давным давно — я его разделывал.

Вот еще один интернет-прикол (я не слишком много их знаю): грустно, но вкусно.

А если бы я больше сидел в интернете, то мог бы узнать о том, что питерские девицы с синими волосами и яркими татухами не трахаются с провинциальными сотрудниками ФСИН просто так. Только за лайки.

Стоило догадаться. Принципиально возможно было догадаться.

Теперь жених Евы в кастрюле, а у меня в кармане его септум — маленькое, звонкое полуколечко с двумя шариками, которые можно откручивать, когда нервничаешь.

Надо положить жениха в морозилку и выходить уже — придется успеть на последний автобус.

Сегодня мне тридцать, и я слышал, что шансы умереть в собственный день рожденья драматически возрастают. Какое облегченье.

Жени нет, может, ему надоело, или это я излечился. До того, как завести себе тульпу и сойти с ума, я пытался заниматься чревовещанием. То еще занятие, да? Немного стремное само по себе. На самом деле это легко — звуки могут выходить изо рта, если не шевелишь губами. Но на лице появляется стремный, застывший оскал, этакая сардоническая улыбка. Человек становится похож на больного, куклу или труп. Это стремно. Самый большой труд как раз таки научиться контролировать свое выражение лица, чтобы приоткрытый рот не смотрелся уродливо и угрожающе.

Короче, само чревовещание я освоил быстро, но уродскую улыбку скрыть так и не смог.