Лето, пахнущее тобой

Глава 8: Муза поневоле

Дни после первого "свидания" растянулись для Веры в бесконечную, мучительную череду обязательных "выступлений". Каждое утро она просыпалась с ощущением давящей, удушающей тяжести в груди, предвкушая очередное публичное появление с Лео. Эти встречи были тщательно спланированы, словно сцены в заранее написанной пьесе. Они "случайно" пересекались в столовой, где за столом Лео демонстративно клал ей руку на спинку стула, "случайно" сидели рядом на лекциях, обмениваясь колкостями, скрытыми под маской нежности, "случайно" встречались у входа в библиотеку, где он "галантно" придерживал для нее дверь. И каждый раз Лео разыгрывал свою роль с таким безупречным мастерством, с такой убедительностью, что Вера чувствовала, как ее собственная реальность искажается, а границы между правдой и ложью становились все более размытыми. Ей приходилось постоянно, словно мантру, повторять себе о споре, о его подлом замысле, о своей ненависти, о его отвратительной игре, чтобы не поддаться на его чары, которые, признаться честно, были весьма сильны. Ведь он, черт возьми, умел быть очаровательным, когда хотел, умел обволакивать вниманием, умел заставлять чувствовать себя особенной, даже если знал, что все это — лишь фарс.

Вера, несмотря на внутреннее отторжение, старалась использовать каждое мгновение этой вынужденной близости для своей главной цели: собирать информацию для своей будущей книги. Он стал ее "подопытным кроликом", объектом изучения, сложным образцом для препарирования. Она наблюдала за Лео, записывая в потаенных уголках своего блокнота каждую его реакцию, каждую мимическую морщинку, каждое движение, каждую привычку. Она замечала, как он ведет себя с друзьями — громко, самоуверенно, порой грубовато, но всегда искренне, без притворства. Как он реагирует на девушек, что пытаются привлечь его внимание — с легкой, почти незаметной скукой или снисходительной улыбкой, словно он устал от их предсказуемости. Но порой, в редкие, мимолетные мгновения, Вера ловила его взгляд, когда он думал, что никто не видит — и в нем мелькало что-то другое. Что-то, что выбивалось из образа беззаботного мачо, идеального спортсмена. Грусть? Усталость? Или, быть может, какая-то глубокая, скрытая тоска? Она не могла понять, что это, и эти проблески лишь усиливали ее писательский зуд, разжигали в ней желание докопаться до истины, до его скрытой, подлинной сути, которая, казалось, была надежно спрятана под множеством слоев.

Одним из ключевых условий их "договора", который Лео так легкомысленно принял, было то, что он должен был помогать ей с ее историей, стать ее музой. Вера, поначалу, относилась к этому с полным скептицизмом, даже с презрением. Человек, который, по ее мнению, думал только о футболе, о вечеринках и о собственном эго, чем он мог помочь писателю, погруженному в глубины человеческой души? Какое у него было право рассуждать о чувствах, если он сам был воплощением притворства? Но она решила использовать этот пункт договора, чтобы лишний раз подколоть его, показать, насколько он далек от мира искусства, от мира истинных эмоций и сложных переживаний.

И вот, одним дождливым вечером, когда кампус был пуст, а звуки летних забав заглушались монотонными, успокаивающими каплями, барабанящими по крыше библиотеки, Вера и Лео оказались в этом старинном храме знаний. Лео, как и положено "влюбленному" парню, сопровождал Веру в ее "работе". Он сидел напротив нее за большим, массивным, старинным столом из темного дерева, чья поверхность была испещрена следами многих поколений студентов. Стол был окружен горами фолиантов и пыльных книг, что Вера с трудом достала из закрытых фондов, благодаря его "связям". Воздух в библиотеке был прохладным, чуть сырым, пахнущим старой бумагой, типографской краской и вековой пылью — запах, который Вера любила больше всего на свете. Изредка мимо проходил пожилой библиотекарь, бросая на них неодобрительные взгляды за то, что они так долго засиделись, нарушая неписаные правила тишины.

Вера делала вид, что полностью поглощена чтением одного из древних манускриптов, стараясь максимально игнорировать присутствие Лео, но краешком глаза наблюдала за ним. Лео, казалось, откровенно скучал. Он перелистывал какую-то книгу по истории искусства, явно не вникая в текст, его взгляд скользил по иллюстрациям, не задерживаясь ни на одной. Он постукивал пальцами по столу, затем вытащил телефон и проверил сообщения, затем снова положил его. Он зевал, прикрывая рот ладонью, и Вера уже приготовилась отпустить едкое замечание, чтобы вывести его из состояния скуки, когда ее взгляд упал на черновик одной из глав, лежащий перед ней. Она нахмурилась и нервно закусила губу, уставившись в тупиковую строчку. Этот жест, полный творческих мук, неожиданно вырвал Лео из его апатии. Он замер, потому что слишком хорошо знал это выражение лица — он видел его в зеркале каждый раз, когда не мог поймать нужный кадр, когда идеальная картинка в голове отказывалась становиться реальностью. Этот момент узнавания заставил его заговорить.

— Что, застряла? — Лео неожиданно поднял голову, его взгляд, на удивление, был проницательным, словно он видел не просто слова, а что-то гораздо глубже. Он указывал пальцем на ее блокнот, на ту страницу, где она тщетно пыталась дописать очередной абзац. — Тут у тебя какой-то ступор. Твой герой... он кажется неискренним. И не в том смысле, в каком ты пытаешься его показать.

Вера вздрогнула, словно ее застали врасплох. Она не думала, что он вообще обращает внимание на то, что она пишет, что он способен хоть что-то понять в ее сложном, внутреннем мире.

— А тебе-то откуда знать? — резко спросила она, тут же пожалев о своей реакции. Ее голос был полон защитной агрессии. — Ты вряд ли когда-то читал что-то длиннее футбольного расписания.

Лео пожал плечами, его глаза слегка прищурились, словно он оценивал ее.

— Ну, я же твоя муза, верно? Я должен тебя вдохновлять. — В его голосе прозвучала легкая насмешка, но не такая едкая и унизительная, как обычно. В ней сквозило что-то новое, почти игривое. — И потом, я кое-что понимаю в неискренности.