Лето, пахнущее тобой

Глава 24: Признания в сумерках

Слова Лео, отчаянно вырвавшиеся в библиотеке: «Я люблю тебя!», эхом пронзали Веру. Их сладость обернулась жгучей горечью, словно кусок сахара, растворенный в яде. Она видела его лицо, искаженное болью, его глаза, полные слез, и собственное сердце разрывалось на части. Но сквозь этот шок, сквозь нахлынувшее чувство трагической искренности, она слышала другое: эхо его лжи, его спора, его слов: «Ты и есть моя вещь!». Этот зловещий хор заглушал все.

Она сбежала. Не от него, а от оглушительной, предательской надежды, которую пробудили его слова. Ноги сами несли ее подальше от людей, от шума, к единственному месту, где она могла быть по-настоящему одна — на крышу старой, заброшенной обсерватории на окраине кампуса.

Поднимаясь по скрипучим, пыльным ступеням, она чувствовала, как с каждым шагом холодный воздух проясняет мысли. Наверху ее встретил ветер и потрясающий вид на город, раскинувшийся внизу ковром из мерцающих огней. Сумерки сгущались. Небо на западе еще догорало багровыми отблесками, а над головой уже проступали первые, робкие звезды. Здесь, наедине с бесконечностью, она пыталась унять внутреннюю бурю.

«Я люблю тебя». Разве возможно любить того, кто сделал тебя объектом унизительного спора? Разум кричал: «Нет! Он лжец!». Но ее глупое, непослушное сердце отзывалось на его отчаяние, на ту искренность, которую она видела в его глазах. Она была влюблена. И это стало ее худшим кошмаром. Почему, если он действительно любит ее, он не может рассказать все? Его молчание о самом главном было оглушительнее любых признаний.

Шаги за спиной заставили ее вздрогнуть. Она обернулась. Лео стоял в проеме, тяжело дыша. Его вид был опустошенным, сломленным. Он был здесь не как победитель, а как человек, потерявший все.

— Вера? — его голос прозвучал тихо, почти шепотом, словно он боялся, что она растворится в сумерках.

— Что тебе нужно? — ее голос был хриплым. — Ты уже все сказал.

Он медленно подошел ближе, останавливаясь в нескольких шагах. Он не пытался оправдываться, не надевал привычную маску. Он был уязвим.

— Я знаю, что все испортил, — начал он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Я причинил тебе боль. И я… правда сожалею. За все. Я был слеп, Вера. Я не понимал, что…

— Сожалеешь? — в ее голосе звенел лед. — Сожалеешь, что я узнала? Или что твоя игра пошла не по плану?

Ее слова ранили его, она видела это по тому, как он вздрогнул.

— Нет. Я сожалею, что причинил тебе боль, — голос его сорвался. — Я люблю тебя, Вера. По-настоящему. Не как часть спора, не как добычу. А как тебя. Ты… ты изменила меня. Ты единственная, кто видел меня настоящим.

И в этот момент случилось страшное. Несмотря на боль и предательство, предательская волна теплой радости прокатилась по ее телу. Сердце забилось чаще, отчаянно желая поверить. Вот оно. То, что она так хотела услышать. На одно короткое, безумное мгновение она позволила себе эту надежду. Она увидела будущее, где все это — лишь страшный сон, где они вместе смотрят на звезды, и он держит ее за руку.

Но тут же ледяное осознание вернуло ее в реальность. Он говорит о любви, но обходит стороной то, с чего все началось. Эта ложь все еще стояла между ними невидимой стеной.

— Ты любишь меня? — тихо спросила она, и радость в ее голосе сменилась глубоким разочарованием. — А как же спор, Лео? Почему ты молчишь о нем? Ты до сих пор не можешь быть честен со мной до конца?

Он замер. Она видела, как он борется с собой. Слова застряли у него в горле. В его глазах промелькнул страх — страх перед насмешками друзей, перед разочарованием отца, но сильнее всего — страх увидеть ее окончательное презрение. Он боялся потерять ее, но этот самый страх и заставлял его лгать молчанием. Он не мог. Он был слишком слаб.

Лео опустил взгляд, не в силах вынести ее пронзительного, ждущего взгляда. И это молчание было громче любого ответа.

Для Веры все стало ясно. Боль от его неспособности довериться, быть открытым, оказалась невыносимой. Надежда, так ярко вспыхнувшая секунду назад, погасла, оставив после себя лишь выжженную пустоту.

— Значит, не можешь, — прошептала она, и в ее голосе больше не было вопроса, только горькая констатация факта. — Ты все тот же, Лео. Прячешься за масками. Ты трус. А я не могу доверять трусу.

Она развернулась, не давая ему шанса ответить. Каждый шаг к выходу с крыши отдавался в его груди глухим ударом.

— Вера, пожалуйста… — выдохнул он, протягивая руку в пустоту.

Она не оглянулась. Скрип двери, ведущей вниз, прозвучал как щелчок замка, запирающего его в одиночестве.

Лео остался один под холодными, безразличными звездами. Он упустил свой шанс. Не просто шанс объясниться — шанс на счастье. Ветер трепал его волосы, но он не чувствовал холода. Внутри него была лишь пустота. Он понял, что только что потерял единственного человека, который видел его насквозь, и потерял его из-за собственной трусости. В этот момент, на крыше заброшенной обсерватории, он почувствовал полное, всепоглощающее опустошение.