Лето за рекой

Глава 3: Ночной костёр

Саша сидела на крыльце тётиного дома, скрестив ноги и теребя в руках телефон, который, как назло, упрямо показывал «нет сети». Вечер в Сосновке был тёплым, но уже пропитанным прохладой, что поднималась от реки. Воздух пах сосновой хвоей, свежескошенной травой и лёгким дымком, доносившимся откуда-то издалека, где, по словам тёти Ольги, местные ребята разводили костёр. Саша воткнула наушники и включила одну из скачанных заранее песен — мягкий инди-рок, который она слушала ещё в Москве, сидя на подоконнике своей комнаты. Мелодия успокаивала, но в то же время усиливала тоску: каждая нота напоминала о шумных улицах, о кофейнях, о подруге Маше, с которой она могла часами болтать в чате. Здесь же, в этой тишине, прерываемой лишь стрекотом кузнечиков и далёким лаем собак, её плейлист казался единственным якорем, связывающим её с прошлой жизнью.

Тётя Ольга, вытирая руки о выцветший фартук, выглянула из кухни. Она заметила её хмурое лицо, сжатые губы и пальцы, нервно теребящие наушники, и улыбнулась, но в этой улыбке была не только доброта, но и лёгкий укор.

— Саш, хватит в телефон пялиться, — сказала она, её голос был мягким, но с той наставительной ноткой, которая так раздражала Сашу. — Я ж тебе утром говорила, сегодня ребята у реки костёр жечь будут, картошку печь, песни петь. Пойдёшь? Там Таня будет, дочка соседки, весёлая девчонка. Кольцовы, конечно, тоже там, они без костра не обходятся, может, и Лёшка заглянет. Познакомишься, повеселишься, а то сидишь, как сыч.

Саша фыркнула, выдернув один наушник. При упоминании Лёши её сердце невольно ёкнуло, и она тут же разозлилась на себя за это. Тогда, под звёздами, она впервые почувствовала, что Сосновка может быть не только местом её ссылки, но чем-то большим. Но признаться в этом, даже себе, было выше её сил. Она всё ещё тосковала по Москве — по её комнате, по шуму кафе, по чатам с друзьями, где она могла выложить фото и получить кучу лайков. Здесь же её плейлист был единственным утешением, но даже он не мог заглушить одиночества, которое накатывало волнами.

— Не знаю, — буркнула она, отводя взгляд и глядя на свои кроссовки. — Не особо тянет к вашим кострам.

Но слова тёти Ольги, сказанные утром за завтраком, когда она, помешивая чай, с воодушевлением рассказывала о костре, о том, как ребята пекут картошку и поют песни, застряли в её голове, как заноза. Тогда Саша только фыркнула, уткнувшись в тарелку с блинами, но теперь, в тишине вечера, эти слова возвращались, смешиваясь с другим, более тревожным чувством. Тётя упомянула, что он, возможно, будет там, и эта мысль вызвала странное волнение, от которого её сердце сбилось с ритма. Ей хотелось увидеть его снова, услышать, как он назовёт её «принцессой», даже если это злило её, поймать его взгляд, который, казалось, видел в ней больше, чем она хотела показать. Но в то же время она боялась, что он опять будет дразнить её, что его насмешка сделает её ещё более чужой в этой деревне, где она и без того чувствовала себя лишней.

«Зачем мне этот костёр? — подумала она, сжимая телефон. — Сидеть с какими-то деревенскими, жарить картошку, слушать их байки? В Москве я бы уже была в центре, с Машей, с кофе в руках, а не тут, в этой… глуши». Но эта мысль, такая привычная, вдруг показалась ей пустой. В Москве она была бы в толпе, но всё равно одна — с её проваленными экзаменами, с родителями, которые едва замечали её, с друзьями, которые лайкали её фото, но не спрашивали, как она на самом деле. Здесь же одиночество было другим — тяжёлым, но честным, как будто Сосновка заставляла её смотреть на себя без фильтров.

«Если я останусь тут, — подумала она, — я опять буду листать плейлист, тосковать по Москве и жалеть себя. А если пойду… может, хоть что-то изменится». Она глубоко вдохнула, чувствуя, как прохладный воздух, пахнущий хвоей и травой, наполняет лёгкие, и поднялась с крыльца, отряхивая джинсы, которые уже пропитались запахом земли и клевера. Её движения были резкими, почти сердитыми, как будто она злилась на себя за слабость.

— Ладно, — выдавила она, стараясь звучать небрежно, но её голос дрогнул, выдавая внутреннюю борьбу. — Пойду. Но только не думай, что я в восторге от вашей деревенской романтики, ясно?

— Вот и умница, Сашенька, — сказала она, протягивая ей свёрток с пирогами, завёрнутыми в полотенце. — Надень что потеплее, ночью у реки прохладно. И держи, отнеси ребятам, а то они там только картошку жарить умеют, а пироги мои любят.

Саша закатила глаза, но взяла свёрток, чувствуя, как тепло ещё горячих пирогов пробивается через ткань. Она накинула тётину старую куртку, которая была ей великовата, и вышла за калитку, поправив наушники, из которых всё ещё доносилась мелодия. Тропинка к реке была уже знакомой после вчерашнего приключения, когда она заблудилась в зарослях ивы. Она вытащила один наушник, чтобы лучше слышать звуки вечера — шорох травы, плеск реки вдалеке, далёкий смех, доносившийся от костра. И, шагая к реке, она вдруг поймала себя на мысли, что идёт туда не только ради компании, но и в надежде снова увидеть Лёшу, услышать его голос, поймать его взгляд. Эта мысль пугала её, но в то же время заставляла сердце биться быстрее, и она ускорила шаг, сжимая свёрток с пирогами, как талисман.

У реки уже горел костёр, его оранжевые языки лизали сухие ветки, отбрасывая тёплые отблески на лица собравшихся. Саша насчитала человек семь: пара парней постарше, в кожаных куртках, с громкими голосами — наверное, те самые братья Кольцовы, о которых упоминала тётя. Девушка с длинной косой и в вязаном свитере, уткнувшаяся в книгу даже у костра, — скорее всего, Таня. Ещё несколько ребят, чьи лица она не разглядела, сидели на старом бревне, передавая друг другу бутылку лимонада. Запах дыма, смешанный с ароматом печёной картошки, заполнял воздух, а над рекой стелился лёгкий туман, делая всё вокруг чуть призрачным.

Саша остановилась в стороне, чувствуя себя не в своей тарелке. Её яркие розовые кроссовки, и куртка тети, надетая поверх футболки с ярким принтом, казались чужеродными среди этих ребят, которые выглядели так, будто родились здесь, среди сосен и реки. Костёр потрескивал, отбрасывая оранжевые блики на лица собравшихся, и их смех, громкий и непринуждённый, только усиливал её ощущение, что она здесь лишняя.