Лето за рекой

Глава 6: Деревенские слухи

Саша брела по тропинке от заброшенной церкви, её кеды хлюпали по раскисшей от недавнего дождя траве, а в груди пылала агония, разрывающая её изнутри после ссоры с Лёшей. Его слова — «Это не твоя история. Уходи» — бились в её голове, как набат, смешиваясь с его пылающим гневом и страхом, который она уловила в его глазах, таком глубоком, что он резал её сердце. Она прижимала к груди ржавую коробку, её пальцы впивались в холодный металл, словно она могла спрятать её от мира, от Лёши, от самой себя. Фотографии внутри — Лёша и его младший брат, Миша, их смех, запечатлённый на выцветшей бумаге, и подписи бабушки, «Прости, что не уберегла», — жгли её, как раскалённые угли, прожигая кожу, душу, всё её существо. Она влюбилась в Лёшу, но теперь всё это рушилось, как карточный домик, и она сама, своей глупостью, своей ненасытной жаждой узнать, развалила их хрупкую близость. Её слёзы, которые она сдерживала, пока он кричал на неё, теперь хлынули потоком, смешиваясь с каплями дождя, которые снова начали падать, и она вытирала их рукавом, ненавидя себя за слабость, за то, что не смогла остановиться.

Небо над Сосновкой потемнело, как будто отражая её смятение. Тяжёлые чёрные тучи нависли над лесом, и внезапный раскат грома разорвал тишину, заставив Сашу вздрогнуть. Молния рассекла небо, осветив тропинку зловещим белым светом, и ветер, резкий и холодный, хлестнул её по лицу, бросая в волосы мокрые листья. Гроза набирала силу, и Саша ускорила шаг, прижимая коробку ещё сильнее, как будто она была её единственным якорем в этом хаосе. Дождь хлынул с новой силой, превращая тропинку в грязное месиво, и её кеды скользили, но она упрямо шла вперёд, её сердце колотилось в ритме грома. Она чувствовала себя потерянной, раздавленной — не только Лёшиным гневом, но и своей виной, своей любовью, которая теперь казалась ей преступлением. Она представляла его лицо — его глаза, которые на миг смягчились, когда она сказала, что он ей важен, и тут же стали ледяными. Она хотела кричать, бежать к нему, умолять простить её, но его «Уходи» стояло между ними, как стена, и она не знала, как её пробить.

Когда она наконец вошла во двор тётиного дома, гроза бушевала, молнии сверкали, освещая сосны, которые гнулись под ветром, а дождь барабанил по крыше, как тысяча молотков. Саша, промокшая до нитки, дрожала, её волосы прилипли к лицу, а коробка, которую она прижимала к груди, была мокрой, но она не отпускала её, боясь, что если отпустит, то потеряет последнюю ниточку, связывающую её с Лёшей. Тётя Ольга стояла у крыльца под навесом, её лейка валялась в грязи, забытая, а ее глаза, обычно такие тёплые, теперь были полны тревоги, почти страха. Она бросилась к Саше, её одежда быстро намокла, но она не замечала этого.

— Сашенька, господи, где ты была? — воскликнула она, её голос дрожал, перекрикивая гром. — Ты вся мокрая, что за коробка? И глаза… ты плакала? Что случилось?

Саша покачала головой, её губы дрожали, и она опустилась на ступеньку крыльца, не в силах стоять. Коробка прижималась к её груди, как щит, но она чувствовала себя беззащитной, разбитой. Слёзы снова хлынули, смешиваясь с дождём, и она задыхалась от рыданий, которые рвались из неё, как буря снаружи. Она хотела рассказать тёте о церкви, о фотографиях, о Мише, о том, как Лёша смотрел на неё, как на предательницу, но слова застревали в горле, растворяясь в её боли. Вместо этого она хрипло прошептала, её голос ломался:

— Тёть Оль… ты ведь знаешь Лёшу… и его брата? Мишу? Что с ним случилось? Почему… почему Лёша такой?

Ольга замерла, её лицо побледнело, и она медленно присела рядом, игнорируя дождь, который хлестал её по плечам. Её взгляд упал на коробку, и она, кажется, поняла всё без слов. Её губы сжались, а глаза наполнились такой печалью, что Саша почувствовала, как её собственное сердце разрывается.

— Ох, Саш, — выдохнула Ольга, её голос был едва слышен за шумом грозы. — Ты нашла это в церкви, да? Зачем ты туда полезла? — Она покачала головой, её пальцы сжали фартук. — Миша… он был младшим братом Лёши. Такой веселый, всё за Лёшей бегал, удочки таскал, мечтал, как они вместе по реке плавать будут. Три года назад он утонул. Прямо в той реке. Лёша был с ним, пытался вытащить, но… не успел. С тех пор он сам не свой. А церковь… она для него как память о Мише. Не спрашивай, зачем он туда ходит. Это его рана, и она всё ещё кровоточит.

Саша задохнулась, её рыдания стали громче, и она уткнулась лицом в коробку, её пальцы впились в металл так, что заболели. Мальчик с фотографии, с той же улыбкой, с теми же глазами, которые она видела у Лёши. Подпись бабушки — «Прости, что не уберегла» — теперь обрела смысл, и Саша чувствовала, как её чувства к Лёше, её желание быть ближе, тонет в океане его боли. Она представляла, как он винит себя, что река, которую он так любил, стала для него могилой брата. Её слёзы смешивались с дождём, и она ненавидела себя — за то, что полезла в церковь, за то, что не послушала его, за то, что её любовь, такая сильная, причинила ему боль. Гроза над головой гремела, молнии разрывали небо, и Саша чувствовала, как её мир рушится, как будто буря пришла за ней, чтобы наказать за её ошибку.

— Не дави на него, Сашенька, — тихо сказала она. — Ему нужно время. А тебе… тебе надо жить своей жизнью, а не его раны бередить.

Саша кивнула, но в глубине души знала, что не сможет отступить. Она должна была найти Лёшу, помириться, показать, что ей не всё равно, даже если он оттолкнёт её снова. Она представляла, как он винит себя, как река, которую он так любил, стала могилой его брата. Её слёзы смешивались с дождём, и она ненавидела себя — за то, что полезла в церковь, за то, что не послушала его, за то, что её любовь, такая сильная, причинила ему боль. Гроза над головой гремела, молнии разрывали небо, и Саша чувствовала, как её мир рушится, будто буря пришла за ней, чтобы наказать за её ошибку.

— Пойдём, Сашенька, — сказала она, её голос был мягким, но твёрдым, перекрикивая шум ливня. — Ты вся промокла, заболеешь. И коробку эту отдай, нечего её под дождём мочить.