Лето за рекой

Глава 7: Шаг навстречу

Ольга вынесла на крыльцо старый веник, её руки, огрубевшие от огородной работы, оставляли на рукоятке следы муки. Она остановилась, вытерла лоб тыльной стороной ладони, утром она уже перебрала старые вещи, протёрла пыльные полки льняной тряпицей, пахнущей лавандой, и теперь дом затих, готовый к празднику.

— Сашенька, хватит киснуть, — сказала она, голос мягкий, но с привычной строгостью, — Праздник сегодня, а перед ним дом и двор очищать надо, как велит обычай. В избе ещё мести, во дворе мусор после грозы убрать, куры разбежались, грядки полить. Поможешь, а то я одна не управлюсь.

Саша кивнула, отложила ромашку и встала, чувствуя, что работа может отвлечь её от мыслей о Лёше и записке у ивы. Но её взгляд всё равно скользил к тропинке, ведущей к реке, в надежде увидеть его силуэт. Она вошла вслед за тётей в избу, и её тут же окутала тёплая, живая атмосфера дома, пропитанная запахами яблочных пирогов, травяного чая и лёгкой сырости от вчерашнего дождя. Стены, обшитые потёртыми деревянными панелями, были увешаны вышитыми рушниками с узорами ромашек и колосков, а в углу, под иконой, теплилась лампадка, её огонёк дрожал, отбрасывая мягкие тени. В углу у печи стояла охапка старых вещей: потёртые одеяла, треснувшая глиняная миска, рваный фартук, — всё, что тётя решила сжечь перед праздником, чтобы очистить дом от старого и дурного. Ольга уже взялась за уборку, она подметала углы, где скопилась пыль, вытряхивала занавески, пахнущие лавандой, и протирала оконные стёкла, чтобы они блестели.

— Купала — время очищения, Саш, — сказала она, не отрываясь от дела, её голос был чуть приглушённым от шороха веника. — Дом надо вычистить, как душу, чтобы всё плохое ушло. Старое сжигаем, новое впускаем. А вечером в баньку сходим, смоем с себя всё, что тянет назад. Без этого праздник не начнёшь, не по-нашему.

Саша кивнула, взяла тряпку и начала протирать полки, где стояли глиняные кувшины и старые фотографии в деревянных рамках. Её движения были вялыми, мысли всё ещё кружились вокруг Лёши, но запах трав и тёплый скрип дома немного успокаивали её. Она заметила, как Ольга бережно переложила икону, протёрла её чистой тряпицей, а потом отнесла в угол старый стул с треснувшей ножкой, добавив его к куче для сжигания.

— Это тоже сжигать? — спросила Саша, указав на стул.

— Ага, — кивнула Ольга, её глаза блеснули. — Всё, что сломано, что тянет назад, — в огонь. Так и с сердцем, Сашенька. Не держи в себе старое, отпусти.

Саша слабо улыбнулась, чувствуя, как тётины слова цепляют её за живое. Они продолжили убирать: Саша вынесла во двор корзину с мусором, где уже лежали обломки досок и намокшие ветки, сорванные грозой. Двор был живым: соседские дети, Даша и Петя, с визгом гонялись за цыплёнком, их босые ноги мелькали по траве, а старый пёс Барон лениво гавкал, развалившись у забора. У сарая дядя Коля складывал дрова для вечернего костра. Ольга вышла во двор, неся старую корзину с ненужными вещами, и начала сортировать их, отделяя то, что пойдёт в огонь. Она указала Саше на кучу веток и мусора:

— Это всё сжигать будем, как стемнеет. А ты, Саш, возьми лейку, грядки полей. И не забудь про баньку — перед Купалой все моются, чтобы чистыми к реке идти. Вода сегодня особая, всё смывает, и горе, и обиды.

Саша взяла лейку, но её движения были рассеянными, почти механическими, будто тело действовало отдельно от мыслей.Саша стояла у грядок, её кеды, потёртые и запылённые, утопали в мягкой, влажной земле, ещё хранящей прохладу вчерашней грозы. Тяжёлая лейка, холодная от воды, оттягивала руки, и струи, неровные, лились на укроп и петрушку, заставляя их листья дрожать и блестеть, как маленькие зеркала, поймавшие закатное солнце. Его лучи, тёплые, медовые, ложились на поле, золотили клевер и ромашки, а воздух, густой от запахов нагретой земли, терпких трав и лёгкого дымка от первых купальских костров, что разводили у реки, обволакивал её, как тёплое одеяло. Тверца плескалась где-то вдали, её шёпот, мягкий, но настойчивый, смешивался с гомоном птиц, возвращавшихся в гнёзда, и далёким кудахтаньем кур, разбежавшихся по двору. Саша вдохнула, её лёгкие наполнились этим живым, деревенским миром, таким не похожим на асфальт и шум Москвы, но её сердце колотилось, разрываясь между надеждой и виной. Мысли о Лёше, о его словах в мастерской — «Ты не такая, как я думал» — и о записке, оставленной у реки, кружились в голове, как лепестки ромашки, которые она теребила утром, гадая, любит ли он, простит ли её за вторжение в его тайны. Вода из лейки брызнула на её джинсы, холодя кожу, и она, рассеянная, не сразу заметила тётю Ольгу, которая вышла из дома, её шаги шуршали по траве, а в руках покачивалась корзина, полная старых вещей.

Тётя Ольга, её фартук, вышитый ромашками и колосками, колыхался на ветру, а руки, огрубевшие от огородной работы, были испачканы землёй и мукой от утренних пирогов. Она поставила корзину у забора, где уже громоздилась куча веток, обломков досок и намокших тряпок, собранных для купальского костра, и вытерла лоб тыльной стороной ладони, оставив на коже тёмный след. Её глаза, тёплые, но цепкие, как у матери, которая всегда знает, что творится в душе ребёнка, поймали Сашу, и она, прищурившись, сказала, её голос, мягкий, но с привычной строгостью, разрезал тишину двора:

— Сашенька, аккуратнее лей, а то укроп утопишь, — сказала она, её тон был твёрдым, но в нём сквозила забота, как в песне, что она напевала утром. — Что задумалась? Опять Лёшка в голове? — Она подмигнула, её морщинки собрались у глаз, а губы дрогнули в лёгкой улыбке, будто она уже знала ответ.

Саша вспыхнула, её щёки запылали, горячие, как песок в полдень, и она отвернулась, пряча взгляд в грядках, где капли воды блестели на зелени, отражая закат. Её пальцы крепче сжали лейку, металл холодил кожу, а сердце заколотилось так, что, казалось, его стук разнесётся по всему двору. Она хотела отмахнуться, сказать, что всё в порядке, что она просто устала, но тётя Ольга, отряхнув руки о фартук, шагнула ближе, её шаги хрустнули по гравию, и запах лаванды, которым пропиталась её одежда, смешался с ароматом земли.