Лето за рекой

Глава 9: Ночь Купалы

Сумерки окутали Сосновку мягким покрывалом, и деревня преобразилась, словно вдохнув магию Ивана Купалы. Река отражала звёзды и трепещущие языки костров, разведённых вдоль берега. Воздух был пропитан запахами свежескошенной травы, дымка, полыни и ромашек, а звонкие голоса девушек, распевавших купальские песни, плыли над водой, смешиваясь с потрескиванием дров и смехом. Саша стояла у реки, её пальцы теребили венок из ромашек и васильков, украшенный алой лентой, а сердце колотилось от смеси предвкушения и тревоги. Праздник был в разгаре, но её мысли всё ещё кружились вокруг Лёши, его слов «не готов», его боли, которую она так хотела облегчить. Их близость, такая хрупкая после утреннего примирения и работы в мастерской, снова оказалась под угрозой, но Саша не могла отступить. Она знала, что ночь Купалы может стать их шансом.

Деревня бурлила жизнью, словно ожила под чарами Ивана Купалы, превратившись в яркое полотно из огней, песен и движения. На берегу реки, где вода отражала звёзды и дрожащие языки костров, девушки в лёгких сарафанах пели чарующие песни. Таня в ярко-зелёном сарафане подпоясанном широкой лентой, то и дело поддразнивала подруг, её голос звенел над водой, перекрикивая шум праздника. Другие, вроде Лены, шептались, их взгляды блестели, пока они следили, не появится ли на другом берегу их избранник, чтобы поймать венок — знак судьбы, сулящий любовь. Лена, в простом белом платье, держала свой венок бережно, её пальцы теребили ленту, как будто она боялась отпустить своё желание. Старики, сидя на лавках у реки, качали головами, вспоминая прошлые праздники Купалы, их морщинистые руки сжимали кружки с травяным настоем, а голоса вплетались в рассказы о том, как в их молодости венки предсказывали свадьбы.

Парни, подбадриваемые громкими криками дяди Коли, чья кепка то и дело слетала от его размашистых жестов, соревновались в прыжках через костры. Пламя, высокое, почти до пояса, трещало, выбрасывая искры, а их силуэты мелькали в огне, как тени духов, о которых шептались старухи. Толпа аплодировала смельчакам, чьи прыжки были ловкими, и подтрунивала над теми, кто задевал угли, оставляя за собой шлейф дыма и смеха. Молодой Витька, соседский парень с веснушками и лохматыми русыми волосами, прыгнул так высоко, что его рубаха зацепилась за ветку, и он с хохотом рухнул на траву, тут же подхваченный друзьями. Его приятель Серёга, худощавый, подначивал его, размахивая веткой, как трофеем, пока Витька не кинулся за ним с притворной угрозой. Дядя Коля, размахивая кружкой кваса, кричал: «Вот это Купала! Огонь сам боится таких!» — и его голос гремел над рекой, заглушая даже песни.

Дети с визгом носились между взрослыми, их босые ноги мелькали по влажной траве, а в руках они сжимали пучки зверобоя и полыни, которыми размахивали, как волшебными жезлами. Девочка, с растрёпанной косичкой пыталась повесить свой венок на Барона, старого пса, который лаял, путаясь под ногами, и в итоге свалил корзину с цветами, чем вызвал добродушный смех тёти Ольги. Она стояла у деревянного стола, раздавая пироги с черникой, яблоками и капустой. Её щёки раскраснелись от жара костра и радости, а глаза сияли. «Бери, Сашенька, не стесняйся, пироги горячие!» — крикнула она, протягивая Саше кусок, от которого шёл пар. На столах, расставленных вдоль берега, громоздились глиняные миски с мёдом, кувшины с травяным чаем, настоянным на мяте и чабреце, и корзины с цветами, из которых старухи плели обереги, шепча старинные заговоры. Над всем этим витал аромат Купалы — терпкий от полыни, сладкий от ромашек, дымный от костров, полный жизни и обещаний.

Праздник был пропитан древними традициями, которые Сосновка хранила, как сокровище. У реки девушки, держась за руки, водили хороводы, их голоса сливались в протяжных купальских песнях, где пелось о любви, о реке, о папоротнике, что цветёт лишь в эту ночь. Таня тянула Лену в хоровод, но та смущалась, её щёки розовели, пока она не поддалась, её платье закружилось в танце. Старик Иван, с бородой, белой, как лунный свет, разжигал один из костров, бросая в него пучки сушёных трав, чтобы дым отгонял злых духов. Его жена, баба Зина, в цветастом платке, учила детей плести венки так, чтобы они не распадались, её пальцы, узловатые от работы, ловко вплетали ленты и травы. «Без души венок — просто трава», — приговаривала она.

У дальнего костра собрались музыканты: дед Пётр, с гармошкой, чьи мелодии лились, как река, и его внук Костя, стучавший в бубен, задавая ритм. Их музыка, то задорная, то протяжная, звала к танцам, и вскоре несколько пар закружились на вытоптанной траве, их тени плясали в свете огня. Таня уже тянула за руку какого-то парня, а Лена, стоя в стороне, улыбалась, её глаза следили за хороводом. Саша поймала взгляд Тани, которая подмигнула, словно подталкивая её к Лёше, но Саша только покачала головой, её щёки порозовели.

Саша держала свой венок, её пальцы дрожали, когда она смотрела на реку, чья тёмная гладь казалась живой, хранящей тайны. Она хотела загадать желание о Лёше — не о любви, как шептались Таня и другие девушки, а о том, чтобы он нашёл покой, чтобы их лодка, которую она поклялась достроить, стала для него не только памятью о Мише, но и надеждой. Её взгляд то и дело искал его в толпе, среди мелькающих силуэтов и отблесков огня. Она заметила его у дальнего костра, чуть в стороне от суеты, где пламя отбрасывало тёплые тени на его лицо. Руки были засунуты в карманы джинсов, как будто он пытался спрятаться от праздника. Его взгляд был устремлён к реке, серьёзный, почти отстранённый, и Саша почувствовала, как её сердце сжимается. Она знала, что должна подойти, даже если он снова оттолкнёт её, даже если его боль окажется сильнее её любви.

Вокруг продолжалась жизнь: дядя Коля, размахивая очередной кружкой, затянул песню, его бас гремел, подхватываемый другими мужчинами. Витька и Серёга затеяли шуточную борьбу у костра, их смех смешивался с визгом Маши, которая утащила ещё один пирог. Лена, наконец, решилась пустить свой венок, её лицо осветилось робкой улыбкой, когда он поплыл по реке. Анна Петровна, хрупкая, в своём платке с ромашками, стояла у другого костра, её морщинистое лицо освещалось огнём, а глаза следили за Лёшей с тихой тревогой. Она поймала взгляд Саши и слегка кивнула, как будто одобряя её решимость, и это придало Саше сил.