Лето за рекой

Глава 11: На воде

Утро в Сосновке выдалось тёплым, с лёгкой дымкой, что стелилась над рекой, словно дыхание земли. Солнце золотило верхушки ив, склонявшихся к воде, и бросало дрожащие блики на гладь, где камыши шептались с ветром. Мастерская Лёши гудела от суеты: запах лака и свежей древесины наполнял воздух, а лодка, их детище, стояла в центре, сияя свежим слоем краски. На борту инициалы «Л. и М.» блестели, как обещание, связывающее прошлое и будущее. Саша, в старой футболке, испачканной краской, затянула волосы в небрежный хвост, её руки дрожали от волнения. Грудь сжималась от восторга и трепета: сегодня они спустят лодку на воду, и эта мысль грела, как солнечный луч, но будила страх — а вдруг что-то пойдёт не так?

Лёша, в выцветшей рубашкой с закатанными рукавами, проверял каждую доску, каждый гвоздь. Его взгляд, то и дело скользили к Саше, и в них мелькала тень — привычной осторожности, выстроенной годами, когда привязанность казалась опасной. Но сегодня в его взгляде дрожала искра надежды. Саша поймала его взгляд, и её душа замерла, переполненная хрупкой любовью. Он кивнул, уголок губ дрогнул, и Саша почувствовала, как радость, смешанная с лёгкой тревогой, закружилась в ней, словно бабочки.

— Лёш, она готова? — девушка выдохнула, голос дрожал от нетерпения и ломался. Волна страха прокатилась по спине — а вдруг что-то сломается, вдруг она подведёт его? Глаза блестели, то ли от восторга, то ли от слёз, что подступали, пока она представляла, как лодка скользит по воде.

— Да, — коротко ответил Лёша, его хриплый голос был твёрд, но в глазах мелькнуло что-то живое, — Берись за тот край, понесём.

Саша и Лёша ухватились за края лодки, их пальцы впились в шершавое дерево. Вес лодки давил на плечи, доски скрипели под их руками. Девушка чувствовала, как мышцы напрягаются, дрожат от усилия, но в груди разгорался жар, сила, рождённая их общей целью. Они шагали к реке, их шаги отдавались в земле, кеды скользили по влажной траве, оставляя тёмные следы. Она бросала взгляды на Лёшу, идущего впереди, его спина, широкая, напрягалась под рубашкой, мышцы проступали под тканью. Нежность сдавила её горло, смешалась с благоговением перед его упорством, его тихой, непоказной силой, которая держала его, несмотря на боль. Тропинка вилась через огороды, где подсолнухи качали тяжёлыми головами. Саша вдыхала этот запах, её грудь вздымалась, и она задыхалась от счастья, от ощущения, что этот момент — их победа, их «мы». Глаза блестели, слёзы радости дрожали на ресницах, сердце колотилось так сильно, что казалось, оно хочет вырваться, прокричать, как она счастлива быть здесь, с ним. Но в груди шевельнулась тень — мысль о Мише. Страх, холодный, острый, сжал её сердце: вдруг она не сможет помочь ему, вдруг его боль окажется сильнее их любви? Слёзы жгли глаза, но она сглотнула, стиснула зубы и молилась в душе, чтобы река исцелили его раны.

Вдруг из-за камышей донеслись звонкие голоса, и стайка местных детей высыпала на тропинку, их босые ноги шлёпали по песку, а смех звенел, как колокольчики. Их было пятеро — мальчишки в мятых футболках и девчонки с растрёпанными косичками, их лица, загорелые, покрытые веснушками, сияли любопытством. Они бежали за Сашей и Лёшей, подпрыгивая, как воробьи, их крики переплетались с плеском реки. Один из них, Ванька, худой, с торчащими ушами и хитрой ухмылкой, подскочил ближе, его кроссовки, развязанные, хлопали по пяткам.

— Лёшка, твоя лодка не развалится? — крикнул он, его голос был звонким, с лёгкой насмешкой. — А то городская утонет, ищи её потом в камышах! — Он хихикнул, ткнув пальцем в сторону Саши, и остальные дети загоготали, их смех разнёсся над рекой, как эхо.

Саша вспыхнула, её щёки запылали, а пальцы сильнее сжали борт лодки. «Городская» — это слово резало, как заноза, напоминая, что она здесь чужая, с её кедами и телефоном, который не ловил сигнал. Она хотела огрызнуться, но Лёша, обычно сдержанный, вдруг повернулся, его глаза блеснули, а уголок губ дрогнул в редкой, почти озорной ухмылке.

— Не трынди, Ванька, — сказал он, его хриплый голос был тёплым, с притворной угрозой. — Ещё слово, и сам будешь плавать, прямо в камышах. — Он сделал вид, что шагнул к мальчишке, и Ванька, взвизгнув, отскочил назад, споткнувшись о кочку. Дети захохотали громче, их голоса звенели, как колокольчики, а Лёша, качнув головой, вернулся к лодке, но его плечи расслабились, а лицо смягчилось.

Саша смотрела на него, её сердце ёкнуло. Лёша, который всегда прятал себя за молчанием, за работой, за болью, сейчас был другим — живым, настоящим. Она вдруг заметила, как он лёгко, почти по-братски, общается с детьми, как его голос, обычно низкий и осторожный, становится теплее. Её грудь сжалась от нежности, и она невольно улыбнулась, её губы дрожали, а в глазах загорелась искра. Сосновка, эти дети, их крики — всё это вдруг стало ближе, как будто деревня протянула ей руку.

Маленькая девочка с двумя тонкими косичками, Катя, отделилась от стайки. Её платье, розовое, с пятнами от травы, колыхалось на ветру, а глаза, большие, карие, смотрели на Лёшу с робкой надеждой. Она теребила край подола, её босые пальцы зарывались в песок, и тихо, почти шёпотом, спросила:

— Лёша, а мне можно потом на лодке? — Её голос дрожал, но в нём не было страха, только любопытство. — Я не боюсь, честно!

Лёша остановился, его руки, сжимавшие борт лодки, расслабились. Он посмотрел на Катю, его взгляд смягчился, и он присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Его волосы упали на лоб, а голос стал тише, почти ласковый.

— Можно, Катя, — сказал он, его улыбка была тёплой, как утреннее солнце. — Только весло держи крепко, ясно? И не прыгай, как Ванька, а то и правда утонем. — Он подмигнул, и Катя, засияв, кивнула, её косички подпрыгнули.

Саша смотрела на них, её сердце сжалось, но теперь не от страха, а от чего-то нового, тёплого, как костёр, что горел в ночь Купалы. Она вдруг поняла, что Лёша, этот парень с его болью за брата, с его коробкой в заброшенной церкви, был частью этой деревни, частью этих детей, их смеха, их жизни. И она, Саша, с её городскими кедами и страхом перед экзаменами, тоже начинала чувствовать себя частью этого. Она шагнула ближе, её кеды хрустнули по песку, и тихо, почти шёпотом, сказала Лёше: