Летопись Четвёртой Империи. Книга первая.

1. Инквизитор

Сумерки. Для Инквизитора Корвуса Четвёртого эти мгновения были не просто песчинками текущего сквозь пальцы времени. Они были кислотой, медленно и верно разъедающей плоть и обнажающей кости. В мире Его Преосвященства любой отрезок суток должен сверкать кристальной ясностью, словно партитура церковного хора, где каждая нота — нерушимый закон. Раннее утро стряхивает лохмотья сна. День полон суеты, приказов и официальных приёмов. Вечер отпускает дневные заботы, как старый долг, позволяя взять, пусть и короткую, но передышку. Ночь обостряет и человеческий ум и животные рефлексы. Именно ночью решаются самые неотложные вопросы и происходят самые важные встречи. Но сумерки... этот сизый, призрачный морок, окутывающий очертания строений и безликие фигуры людей, перед тем как город окончательно погрузится во тьму. Этот час подобен агонии загнанной, подыхающей в грязи лошади. Такой же бессмысленный, мерзкий и неотвратимый.

Мужчина сделал глоток вина. Щедрый дар купцов южных берегов Империи Кесселат. Терпкая, душистая патока, словно бархат, обволокла пересохшее горло. В Нортхансе, земле пахарей и скотников, где солнце — редкий гость, нет плодов, из которых рождаются подобные напитки. Здесь лишь рожь, пшеница и сено — грубая пища для людей, чьи жизни — нескончаемая борьба за выживание. Нортхансу не нужен ни медовый виноград, ни сочащиеся соком гранаты. Нортхансу нужно зерно, картофель, стада коров и отары овец.

В памяти Корвуса, словно призрак, проступили строфы из заветов Преподобного Иверия. Постулаты, что каждый брат ордена Святой Инквизиции обязан знать наизусть. "И только лишь глубочайшая аскеза позволяет сохранять душу в чистоте. И только лишь отрекшись от любых мирских благ и утех, мы обретаем истинные зрение и слух. Людская плоть грязна и греховна. Но пред богами нам должно предстать в благостной чистоте. Величайшая цель нашего ордена спасти и очистить заблудшие души!". Народ Кесселата до сих пор не забыл Иверия, хотя клирик и покинул этот мир ещё полтора века назад. Измождённый веригами, суровыми постами и бессонницей, Преподобный выглядел глубоким старцем, хотя его земной путь едва перевалил за сорок лет. Иверий не был последователем великой аскезы. Иверий был её святой сутью и родоначалом. И так же свято и слепо, как источник изливает воды, он даровал великую аскезу своей пастве. За двадцать лет главенства Инквизиция истребила чуть менее полутора миллионов человек. Тысячи людских душ отправились из застенок пыточных камер и темниц в чертоги небесные, смыв грехи — мнимые или подлинные — муками и кровью. "Лишь обратив плоть в тлен и прах должно мирянину понять, как велика бессмертная душа!". Двадцать лет, день за днём, орден приводил народ к бессмертию и величию. Детей, женщин, мужчин и стариков. Пытками, голодом и страхом. Но как бы изощрённо Иверий ни терзал чужие тела, самая страшная мука была уготована ему самому. Одержимому, практически утратившему свет разума, но истово верящему, что он сеет благо и защищает этих людей и страну от незримых бед.

Правление Преподобного завершилось в сентябре 648-го года, после того, как по его приказу на центральную площадь города Вала-Эфбет согнали всё население, чтобы, ещё живых, предать огню. "Я так хотел спасти их всех. Каждого…" хрипел Иверий, пытаясь удержать стальной клинок, удар за ударом входящий в его иссохшую грудь. Сколь многих спас тот легионер, чья рука держала нож, мир не узнает никогда. Как никогда не вспомнит и его имени, сгинувшем на ветрах забвения. Имя же Иверия, вычерченное кровавым остриём на скрижалях имперских хроник, стало вечным напоминанием — оттиском боли в душе каждого, кто осмеливался поднять взгляд к небу, вспоминая те дни, что опалили ход истории, оставив на ней клеймо жгучего позора и тоски.

- О чём ты думаешь? — промурлыкал нежный голос за спиной Корвуса, вынудив Инквизитора повернуть голову в глубь комнаты. Очаровательное, не знающее стыда, создание лежало на кровати, обняв шёлковую подушку и по кошачьи выгнув спинку. Её безукоризненная нагота так резко контрастировала со старческим, пусть и достаточно крепким телом собеседника, что казалось, словно это две разные картины, по прихоти художника оказавшиеся в одной галерее. Молодости нет нужды жеманничать в паутине кружев — она пленительна сама по себе. Так же, как и старости, словно вековому древу, нет смысла излишне о себе заботится. И они оба, и мужчина и девушка, были достаточно опытны и раскованы, чтобы не уродовать себя покровами простыней.

О чём он думает. Они все задавали один и тот же вопрос. Все до единой. Его маленькие перелётные пташки. Там, где не действовали грубая сила, звон золотых монет, шантаж и угрозы, там всегда находили лазейку женские чары. И каждая из его пташек приносила в своём маленьком клювике информацию для своего благодетеля. О, как неосторожны бывают мужчины, когда рядом женщина! Мимолётно брошенная фраза, эмоционально высказанный комментарий, едва слышно прозвучавшее имя. Девушки, как губки, впитывали всё. Нежные, красивые, сексуальные. Достаточно образованные и при этом весьма сообразительные, что позволяло им выглядеть милыми глупышками в обществе власть имущих. А ещё они были внушаемы и податливы по своей природе. Пластичные, как мягкая глина. Из них лепили фрейлин, служанок, проституток, любовниц знатных вельмож, кухарок, экономок. Обворожительных, аккуратных, осторожных. Безгранично преданных Ордену и лично его Преосвященству.

По-настоящему умных женщин Корвус опасался. Если в воспитанницах чувствовался живой ясный интеллект, от них избавлялись сразу. Покладистая женщина — это хорошо. Это полезно для Империи, семьи и будущих поколений. Грамотная и свободная — уже источает лёгкую опасность. Мудрая, критически мыслящая женщина, в руках которой сосредоточена реальная власть, либо очень опасный враг, либо соратник, с которым придётся слишком серьёзно считаться. А Инквизиция не привыкла считаться ни с кем.