Летучие соединения

Летучие соединения

Запах бензина проникал в салон сквозь резиновые уплотнители дверей ещё до того, как маршрутка трогалась. Бензин был старый, выдохшийся, с примесью солярки от соседнего грузовика, и он смешивался с запахом нагретого пластика, того самого, из которого сделана панель приборов, а пластик, в свою очередь, был пропитан пылью, осевшей в вентиляционных щелях за годы эксплуатации.

Я садилась на заднее сиденье, у окна, потому что там меньше трясло и можно было приоткрыть форточку на два пальца, но форточка не спасала, потому что сквозь неё тянуло выхлопными газами, а выхлопные газы — это не просто запах, это мелкодисперсная взвесь, которая оседает на слизистой носа и горла, вызывая сначала сухость, потом жжение, потом тошноту.

Тошнота подкатывала не сразу. Сначала холодели пальцы. Холод начинался с кончиков, с ногтевых фаланг, и поднимался выше, к запястьям, и вместе с ним появлялась густая сладковатая слюна, которую приходилось сглатывать, а каждый глоток приближал рвотный рефлекс на один шаг. Диафрагма сжималась. Желудок подбирался, становился плотным, как кулак.

Я знала эту последовательность наизусть. Я проживала её пять дней в неделю, от дома до остановки «Институт» и обратно, и каждый раз это была одна и та же партитура: бензин, пластик, пыль, чужое дыхание, холод в пальцах, слюна, диафрагма, желудок, рвота.

В то утро в маршрутке пахло ещё и кефиром. Кефир пила женщина на переднем сиденье, и запах был кислый, створоженный, он смешивался с запахом её духов, чего-то цветочного, приторного, с мускусной базой, и от этого сочетания слизистая сжималась сильнее обычного.

Я приоткрыла форточку ещё на полпальца. Водитель включил печку, и по салону поплыл запах горелой пыли с радиатора, а под ним — запах резиновых ковриков, на которых засохла уличная грязь. Я закрыла глаза и попыталась дышать ртом. Ртом не легче, потому что воздух всё равно проходил через носоглотку, и запахи оседали там, на корне языка, вызывая всё ту же сладковатую слюну.

Так было каждый день. Иногда меня рвало прямо на остановке, в кусты. Иногда — дома, с порога, едва добежав до туалета. Иногда удавалось дотерпеть до пар, и тогда я сидела в аудитории, сжимая диафрагму, и запах мела, мокрой тряпки и чужого пота казался почти невыносимым.

В тот день, когда он появился, маршрутка была та же, час пик, духота. Я сидела у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, — холод немного глушил тошноту, отвлекал кожу от того, что происходило в желудке.

Он заговорил первым. Голос у него был негромкий, чуть глуховатый, и когда он говорил, воздух из его рта имел слабый оттенок мятной жвачки, почти выдохшейся. Я повернула голову. Круглое лицо, тёмные волосы. Он смотрел куда-то выше моих глаз, в бровь, в переносицу. Спросил, сколько ехать до конечной. Я ответила. Он сказал, что живёт рядом, в частном секторе. Я сказала, что тоже.

А потом он начал рассказывать. Про кондуктора, который утром высадил пьяного с гармошкой. Про соседа сверху, который фальшивит на трубе в одной и той же ноте. Про бродячего пса, научившегося открывать калитку носом. Он говорил без остановки, перескакивая с темы на тему, и его ровный, тёплый голос с лёгкой табачной хрипотцой заполнял салон.

Я слушала. Тошнота отступила. Так мы познакомились.

Я стала ездить с ним. Сначала это была случайность, просто выходили из дома в одно время. Потом привычка. Потом необходимость. Я ждала его на остановке, и когда он подходил, я слышала его голос за десять шагов, потому что он всегда уже кому-то что-то рассказывал, даже если вокруг никого не было, он бормотал себе под нос, репетируя очередную историю.

Он говорил о рынке, об арбузах, которые пахнут тыквой, о бывшем однокласснике, который стал полицейским и штрафует своих же друзей. Я смеялась внутри, где-то в солнечном сплетении, где раньше жил только спазм. О себе он почти ничего не рассказывал. Я заметила это не сразу, а когда заметила, не придала значения.

Мы стали встречаться. Его дом пах мылом, табаком, нагретой тканью дивана, чуть-чуть старыми обоями, которые, когда нагреваются от батареи, выделяют микроскопические частицы клея, и этот клей имеет сладковатый оттенок, но не приторный, а глухой, фоновый. Мы смотрели телевизор, он болтал, я лежала на его кровати, уткнувшись носом в подушку. Никакой физической близости не было. Мы просто лежали. И я дышала.

Через пару недель он сказал, что куртка мне не идёт. Просто так, без злобы. Я не ответила, но диафрагма дёрнулась. Микроспазм. Едва заметный. Организм зафиксировал: что-то изменилось. Но я не придала значения.

В пятницу вечером я была дома. Все легли спать. Я лежала в темноте, слушала дыхание дома: половицы, ветер за окном, — и вдруг в окно постучали. Не в дверь, в окно.

Брат вышел. Шаги. Голос. Тишина. Он позвал меня. Я вышла во двор.

В темноте кто-то стоял, опершись на стену. На мой окрик я услышала что-то невразумительное в ответ. Я подошла ближе. Узнала. Обрадовалась. Бросилась обнимать — и не получила ответа. Его руки висели. Он молчал. Я тратила время на дурацкие вопросы, а надо было сразу понять, что происходит.

В дом мы зашли втроём. Брат поддерживал его с одной стороны, я с другой. Он почти не переставлял ноги, его тело было тяжёлым и безвольным, и каждый шаг давался с трудом. В коридоре горела тусклая лампочка, и в её жёлтом свете я наконец увидела его серое лицо с белыми губами, с каплями пота на лбу. Он молчал. На все мои вопросы не было ни слова, только короткое, с присвистом дыхание.

Мы усадили его на стул. Точнее, он просто рухнул на него, и брат придержал его за плечи, чтобы не упал. Я стянула с него куртку: она была мокрая, тяжёлая, липкая. Под ней была серая футболка, и на ней, сзади, слева, там, где почка, расплывалось тёмное пятно. Я приподняла край футболки и увидела рваную, открытую рану, из которой толчками выходила кровь. Пульк. Пульк. Пульк. С каждым ударом сердца.

И тогда ударил запах.

Это был запах окисляющегося гемоглобина: когда кровь покидает сосуды и вступает в контакт с воздухом, железо в составе гема окисляется, и именно этот процесс даёт тот самый металлический, сладковатый, ни с чем не сравнимый оттенок. Но запах был не просто в воздухе. Он был во мне. Он оседал на языке, на нёбе, на внутренней стороне щёк, металлический вкус, как будто я пила кровь. Густой, тёплый, он заполнял рот, горло, лёгкие. Я чувствовала его физически, не как запах, а как присутствие, как вещество, которое проникло в меня и осело там.