Лев и зимняя Роза

2. «У меня есть всё, что надо». Лев.

Тишина разбудила меня раньше будильника. Не та напряженная тишина города, которая всегда чем-то заполнена — гулом машин за окном, шагами соседей сверху. А абсолютная звонкая тишина природы за окном. Ее нарушало только тихое, неравномерное потрескивание в печи — остывали вчерашние дрова, прощаясь с теплом. Я лежал с закрытыми глазами, не двигаясь. Холодный воздух спальни щекотал лицо, но под толстым одеялом, сшитым еще бабушкой, тело хранило уютное тепло. Я глубоко вдохнул. Пахло деревом, чуть морозной сыростью и… да, бумагой. Всегда бумагой. Этот слабый, пыльный запах старых страниц был фоном всей моей жизни здесь, в бабушкином доме.

Впрочем, все ухищрения оказались напрасными — Мотя впрыгнул на кровать и стал бодать меня в шею и плечо. Не знаю, как он это понимал — по дыханию что ли? — но ни разу у меня не получалось притворится спящим и продлить утреннюю негу. Да уж, время кормить кота!

Я скинул одеяло, сел на край кровати. Пол под босыми ногами был ледяным. Я нащупал грубые шерстяные носки, аккуратно натянул их, сначала на одну ногу, потом на другую. Я не зажигал свет, пройдя по знакомому маршруту из спальни в небольшую прихожую, а оттуда — в главную комнату, служившую и гостиной, и кухней, и библиотекой. Мотя старательно мешался под ногами и басовито урчал. Окно, затянутое ночным бархатом, постепенно проступало из мрака, очерчивая квадрат чуть менее черного пространства. Рассвет ещё только намечался.

Я достал ручную мельницу, насыпал горсть зерен…

— Мяф! — недовольно пробасил Мотя, вставая на задние лапы и вытягиваясь во всю длину своего мохнатого рыжего тела.

— Да, приятель, неправ спросони, — ухмыльнулся я, почесывая представленную голову. — Сейчас исправлюсь.

Молоко перекочевало из холодильника на стол, и вскоре Мотя самозабвенно лакал его из миски.

— Теперь после важных кошачьих дел можно и к человеческим глупостям приступить, — сообщил я вслух. И кот мурлыкнул что-то одобрительное в перерывах между чавканьем.

Ручка мельницы вращалась с глухим, размеренным скрежетом, наполняя тишину ритмичным живым звуком. Запах — сначала еле ощутимый, сухой, потом, по мере помола, насыщенный, горьковатый – разлился по комнате. Всыпав порошок в турку, я добавил щепотку соли, долил холодной воды из кувшина и поставил на самый маленький огонь. Теперь оставалось ждать.

Прислонившись к притолоке, я смотрел в окно. Сначала в стекле отражалась только моя темная фигура и оранжевый язычок пламени. Но постепенно, минута за минутой, чернота за окном начала меняться. Она стала глубокой, бархатно-синей, затем по краю горизонта проступила тонкая сиреневая кайма. Снег, укрывавший двор и дальнее поле, из черной пустоты превратился в синее марево, а потом, когда сиреневое зарево поползло вверх, в розовое, перламутровое покрывало. Я наблюдал, как всегда, за этим преображением, чувствуя, как вместе со светом возвращается спокойствие, ощущение контроля. Здесь, в этой тишине, я был хозяином своего мира. Никаких неожиданностей. Только я, кофе и наступающий день.

Когда кофе начал подниматься пеной к самому краю, я снял турку, дал ей секунду отстояться и перелил в толстую керамическую кружку. Тепло первого глотка разлилось по груди. Я взял с полки потрепанный блокнот и откинул обложку.

— Что у нас сегодня? Деревня Ключи — «Крутые наследнички» Донцовой для тете Лиды и «Тимур и его команда» для ее внука, Сергея. Село Горелово — томик Мандельштама для Семёныча…

Мотя запрыгнул на второй стул у стола и принялся самозабвенно умываться. Я протянул руку и почесал его за ухом.

— …и хутор у озера Медовое — «Удивительное путешествие кролика Эдварда» ДиКамилло.

— Мяф? — удивился Мотя.

— Поверь мне, ты бы не хотел попутешествовать вместе с тем кроликом, — хохотнул я. — Жизнь его нещадно потрепала.

После кофе я ещё раз сверился с блокнотом, проверяя полки в кладовке, и вытащил нужные книги. А затем вышел во двор. Воздух укусил за щеки, обжег легкие — свежо, резко, по-настоящему. Морозец. Я обошел потёртый фургончик, попинал колеса — все в порядке. Взяв метлу на длинной ручке, смахнул снег насыпавшийся за ночь, открывая надпись «Старая книга» на боку.

Иногда мне заказывали книги, и я, конечно, доставлял нужные издания с оказией — вот как сегодня тете Лиде в Ключи и остальным. Но в основном продавал то, что было в наличие — расставлено на полках, которые я собрал и разместил внутри фургончика. В небольших областных деревушках и сёлах не было книжных магазинов — в лучшем случае продуктовый магазин, почта, отделение сбербанка. Так что перебравшись в бабушкин дом я придумал себе такое занятие — ездить по маршруту и продавать старые книги, которые заказывал у букинистов. Кое-где правда были пункты доставки вездесущих маркетплейсов — но их услугами пользовалась в основном молодежь, да и цены на новые книги кусались. А за мои старые издания я много не просил, в конце концов это был не основной мой источник заработка.

Я счистил с фар и лобового стекла тонкую, игольчатую наледь и сел за руль. Ключ повернулся с привычным скрежетом. Двигатель кашлянул, затрепетал и завелся с низким, ворчливым урчанием. Я дал ему прогреться, глядя на панель. Рядом со спидометром — маленькая черно-белая фотография. Отец улыбается за рулем грузовика. Я дотронулся до холодного картона фотографии подушечкой пальца, на удачу, как всегда делал.

— Ну что, поехали? — пробормотал я и включил первую передачу.

Фургончик, потряхиваясь, выбрался с моего участка на проселочную дорогу. Асфальта здесь не было, сколько себя помню, только укатанный снег и колеи. Но я знал каждую выбоину. За окном поплыли темные стены соснового леса. Деревья стояли неподвижные, тяжелые от снега, как молчаливые стражи этого мира. Я включил радио. Из динамиков полился тихий, меланхоличный саксофон Колтрэйна. В салоне было тепло от печки, густо пахло бензином, старой кожей сидений, кофе из термоса и, конечно, бумагой. Это был мой кокон. Движение, дорога, музыка — идеальная медитация.