Лев и зимняя Роза

6.1

— Ладно, — ответил я просто и легко, будто это было самое естественное решение в мире, и пошёл мыть руки у раковины, чувствуя, как странное напряжение последних часов начинает понемногу растворяться. — Рассказывай, как день прошёл, пока я мотался по району.

Мы сели за стол. Мотя материализовался из ниоткуда, как это умеют только коты, и устроился на своём законном, отвоеванном годами стуле. Он уселся с видом верховного судьи, выразительно облизываясь и переводя свой янтарный, полуприкрытый взгляд с кастрюли на нас, будто ожидая должного почтения и, конечно, своей доли. Роза, улыбаясь теперь уже открыто, налила нам по глубокой тарелке густого, тёмно-рубинового, с легким маслянистым отблеском борща, щедро положила в каждую ложку густой, холодной сметаны. Я взял ложку и попробовал. Вкус был идеальным.

— Потрясающе, — выдохнул я искренне, и это было даже не комплимент, а констатация факта. — Ты волшебница.

Она смущённо покраснела, отведя глаза к своей тарелке.

— День… — начала она, отодвигая пустую тарелку и обхватывая ладонями кружку с чаем, который я успел поставить на стол, пока она разливала борщ. — День был самым странным за последние… годы, наверное. И самым спокойным. После того как ты уехал, я сначала просто… ходила. По дому. Как лунатик. Смотрела на книги. Ты прав, их тут… невероятно много. И все они какие-то живые, не для интерьера. Каждая потрёпана, зачитана, в некоторых закладки… Я взяла одну с полки, наугад. Сборник каких-то северных рассказов, советских ещё писателей. И прочитала несколько, не отрываясь. Мотя тогда пришёл и устроился у меня на коленях, грел меня. Потом я долго смотрела в окно. Просто смотрела, как падают снежинки. Каждая отдельно. Я, кажется, никогда в жизни так не рассматривала снег. Потом сварила себе кофе. Потом… стало как-то слишком тихо внутри, от этой тишины снаружи. Захотелось движения, дела. Я вспомнила про овощи в холодильнике и подумала… а почему бы и нет? Я давно не готовила просто так, для себя. — Она пожала плечами, и в этом движении была какая-то детская, почти стыдливая неуверенность, смешанная с гордостью. — Вобщем, я просто… существовала. Без цели. Без плана. И это было так непривычно, что сначала даже пугало. В ушах звенело от тишины, в голове вертелись обрывки мыслей, что я всё делаю не так, что теряю время. А потом… стало легко. Как будто с плеч свалился тяжёлый, мокрый плащ. И стало легко дышать.

Я слушал её, не перебивая, отламывая куски ржаного хлеба и макая их в ароматный бульон, и чувствовал, как внутри что-то отзывается, резонирует с её словами. Я и сам знал это состояние — когда не нужно ничего доказывать миру, никуда бежать, не нужно соответствовать чьим-то ожиданиям, кроме, может быть, ожиданий кота, требующего своевременного ужина. Просто быть здесь и сейчас. Но для неё, очевидно вырванной из вечной гонки, это было настоящим откровением.

— А потом, ближе к вечеру, я всё-таки позвонила маме, — добавила она тише и почему-то отвела глаза к заиндевевшему окну, за которым уже сгущались синие сумерки. — Сообщила, что я в порядке. Чтобы не волновалась.

— И что сказала мама? — спросил я мягко, наливая ей ещё чаю.

Она вздохнула.

— Пришлось, конечно, соврать, что я в деревне у друзей. Так что надеюсь, — она повернула ко мне лицо, и в её глазах, к моему удивлению, блеснула искорка неожиданного, озорного лукавства, — что, ты всё-таки не маньяк. А то мне потом маме будет очень неудобно объяснять, как же так вышло.

Я фыркнул, не сдержав короткого, хрипловатого смеха.

— Пока, согласно всем внутренним ощущениям, не превратился в маньяка, — сообщил я с максимально серьёзным, почти деловым видом. — Но, для чистоты эксперимента, я тоже, пожалуй, позвоню своей маме. Предупрежу, что у меня в доме завелась загадочная незнакомка, которая варит отменный, прямо-таки волшебный борщ. Пусть и она знает и тоже волнуется за мою моральную и физическую неприкосновенность.

Мы оба рассмеялись, и этот смех, тёплый и естественный, снял последние, невидимые остатки натянутости, растопил лёд неловкости между нами. Мотя, недовольный нарушением тишины и, видимо, задержкой с подачей его порции, громко, с театральным пафосом зевнул, демонстрируя розовую пасть с мелкими острыми клыками и шершавым языком, а затем ткнулся мордой мне в руку, требуя внимания и, разумеется, угощения.

— А как... вообще появилась вся эта история? — Роза кивнула в сторону окна, за которым в темноте угадывался силуэт фургончика. — Со «Старой книгой». Необычное... дело. Прямо как в каком-то ромкоме европейском.

Я отпил чаю, собираясь с мыслями. Вопрос был неизбежен, но прямой ответ требовал выбора: уйти в общие фразы или сказать что-то настоящее.

— Раньше я работал в университете, — начал я, глядя не на неё, а на тёмное пятно за окном. — На филфаке.

— Ого, мужчина и на филфаке. Неожиданно! Теперь понятна любовь к книгам. А почему ушел?

— Да так… — Я махнул рукой. — Захотелось спокойствия и нашел вариант на удалёнке, в издательстве. А идея с фургончиком... это даже не идея была. Скорее, необходимость. После ухода нужно было найти хоть что-то, что не вызывало бы... физического отвращения.

Я сделал паузу, ловя реакцию Розы краем глаза. Она не перебивала, не морщилась от странного слова «отвращение». Просто слушала.

— Что-то обыкновенное. Честное. Чтобы польза была не где-то там, в будущем, в виде какой-нибудь строчки в научном каталоге, а здесь и сейчас. Чтобы в конце дня можно было сказать: вот, я привёз человеку книгу, и он сегодня вечером будет её читать. И всё. Так и получилась «Старая книга». Не магазин, понимаешь? Скорее... библиотека на колёсах. Ковчег, да.