Лев и зимняя Роза

8. «Давай попробуем, но есть одно условие». Лев.

Вечер опустился на дом тихо и постепенно, как мелкий, почти невесомый снег за окном. Я закончил править последнюю главу краеведческого очерка о гончарных промыслах — текст был изначально суховатый, так что пришлось повозиться вытягивая стиль. Затем я закрыл ноутбук и откинулся на спинку стула, чувствуя, как знакомая усталость от долгого сидения и напряжения глаз растекается по спине волной. Я потёр виски, где уже начинала пульсировать лёгкая головная боль — плата за часы, проведённые в работе. В доме стояла знакомая тишина, но сегодня, как и последние несколько дней, она ощущалась мной иначе. Не пустой и не одинокой, а словно наполненной тихим, ровным дыханием.

Всю вторую половину дня, после того, как мы вместе вернулись из поездки, я корпел над чужими предложениями. А сверху не доносилось ни звука. Ни шагов, ни музыки, только изредка — слабый, отдалённый скрип половиц, будто кто-то осторожно переворачивался на кровати. Роза заперлась в комнате сразу после обеда на скорую руку, и это её добровольное, почти монашеское затворничество начинало меня слегка беспокоить. Не потому что я ждал от неё какого-то действия, развлечения или помощи, а потому что в этой абсолютной тишине чувствовалась та же неопределённость, что и в моём вопросе в фургончике.

Вопрос, на который она так и не смогла ответить, повис между нами невидимой, но ощутимой преградой. Я не сожалел, что задал его, но теперь чувствовал ответственность за ту тишину, что воцарилась после.

Я поднялся, потянулся, разминая затекшие мышцы спины и плеч, и услышал приятный хруст в позвоночнике. Выйдя из своей комнаты, я остановился в середине длинного коридора, прислушиваясь. Мотя, дремавший на верхней ступени лестницы, приоткрыл один глаз, следя за моими движениями с ленивым, полусонным интересом. Его рыжий бок мерно вздымался, а усы подрагивали в такт какому-то кошачьему сну. Я постоял, глядя на тёмный прямоугольник двери, но тишина была полной и безразличной. Чувство, что я могу нарушить что-то хрупкое, боролось во мне с простым человеческим побуждением – проверить, всё ли в порядке. Наконец, я сделал несколько шагов, стараясь ступать неслышно, и тихо, почти нерешительно, постучал костяшками пальцев в дверь её комнаты.

Секунду, другую ничего не происходило. Я уже собрался отойти, решив, что, возможно, Роза спит, но тут услышал лёгкие, быстрые шаги по доскам пола, затем сухой щелчок щеколды, и дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щели показалось её лицо. Роза выглянула. Волосы были собраны в небрежный, низкий хвост, из которого выбивались короткие, вьющиеся пряди, а на щеке красовалось розовая помятость, небольшое пятно — след от подушки или от руки, на которую она опиралась, читая. В её каре-зелёных глазах мелькнуло лёгкое, мгновенное удивление.

— Что-то случилось? — спросила она тихо, и её голос был чуть осипшим от долгого молчания.

— Нет, всё в порядке, — поспешил я её успокоить, чувствуя неловкость от своего вторжения. — Просто… подумал, может ты хочешь чаю? Я как раз собирался заварить. Или ты уже спать собираешься?

Она покачала головой, и тень улыбки, лёгкая и размытая, тронула её губы.

— Нет, не сплю и пока не собираюсь. Чай… да, пожалуйста. Я спущусь через минутку.

Я кивнул, не найдя больше слов, и спустился вниз, чтобы поставить на плиту чайник со свистком. Его привычный, постепенно нарастающий гул стал первым звуком, нарушившим вечернюю тишину. Я достал не привычный иван-чай с чабрецом, а небольшую жестяную коробку с чем-то фруктово-ягодным, купленным когда-то «для гостей», которых у меня почти никогда не бывало.

Через несколько минут Роза появилась на кухне, босая, в моих полосатых носках, которые смешно болтались на её узкой ступне, и пристроилась на своём обычном стуле у стола. Мотя, почуяв возможность получить дополнительную порцию внимания, спрыгнул с лестницы, грациозно выгнул спину дугой, потянулся и, подойдя, начал тереться о её ноги.

— Как провела остаток дня? — спросил я, насыпая душистую тёмно-бордовую заварку в маленький, прогретый кипятком заварник.

Она пожала плечами, одной рукой автоматически гладя кота за ухом, а другой подбирая непослушную прядь волос.

— Точно так же, как и вчераю Читала. Валялась. Думала. В общем, бездельничала по полной программе. Пыталась не чувствовать себя при этом виноватой. А ты? Закончил работу?

— Закончил, — кивнул я, наливая в её кружку крутую заварку. — Техники и экономические предпосылки гончарных промыслов XVIII века разобраны по полочкам, отредактированы и приведены к единому стилю. Теперь можно жить спокойно.

Я поставил на стол плошку с густым липовым мёдом, остатки хлеба и пару ложек. Мы сидели в тёплом, уютном круге света от старой лампы под зелёным абажуром, висящей над столом, а за окном уже была непроглядная зимняя тьма, в которой лишь угадывались силуэты ближайших сосен.

Роза молчала, помешивая ложкой мёд в чае, и я видел, как на её лице, освещённом мягким светом, борются какие-то противоречивые мысли. Лоб был слегка нахмурен, губы поджаты. Наконец она подняла на меня взгляд, и в нём читалась решимость, смешанная с явной неловкостью.

— Слушай, Лев… Мне как-то неловко вот так просто тут сидеть целыми днями, ничего не делать, пользоваться твоим гостеприимством. Ты меня приютил, кормишь, чаем поишь… Я хочу как-то… отплатить. Или хотя бы быть полезной. Не из чувства долга, а… чтобы не чувствовать себя нахлебницей.

— Мы же уже это обсудили, — мягко возразил я, отхлёбывая свой чай, который оказался на удивление приятным. — Ты уже отплатила тем борщом. И компанией. Мне не одиноко с книгами, но живой разговор, даже такой тихий, это… это иное.