Лев и зимняя Роза

10.1

Разговор постепенно сошел на нет. Дальше мы работали молча, в едином, ровном ритме: я раскатывал, она, присев на корточки, чтобы быть на одном уровне со столом, аккуратно вырезала кружочки и складывала их на противень, застеленный пергаментом. Тишину нарушало только постукивание стакана по тесту и довольное мурлыканье Моти.

Когда Роза в очередной раз наклонилась, чтобы подцепить особенно упрямый кусочек теста, прядь её каштановых волос выскользнула из небрежного пучка и упала на щёку. Она, не глядя, машинально попыталась откинуть её тыльной стороной ладони, но та была в муке. На её левой щеке, прямо под скулой, осталось аккуратное белое пятнышко. Она этого не заметила, продолжая вырезать кружки с видом величайшей концентрации.

Я замер, наблюдая за ней, а затем отложил скалку.

— Подожди секунду, — тихо сказал я.

Роза подняла на меня вопросительный взгляд. Я взял кухонное полотенце, смочил его край водой из стакана и протянул ей.

— У тебя… мука. На щеке.

Она удивлённо моргнула, потом, посмотрев на своё отражение в тёмном окне, смущённо рассмеялась.

— Ой, глупость какая!

Она взяла полотенце и стала вытирать щёку, но сделала это неловко, лишь размазав пятно.

— Давай я. — Я и сам не понял, что заставляет меня протягивать руку. Она замерла. Я взял тряпицу и очень осторожно, кончиками пальцев, едва касаясь её кожи, стёр белый след. Мы оба затаили дыхание. А затем я быстро убрал руку, как будто обжёгся.

— Спасибо, — прошептала Роза, отводя глаза, и на её шее выступил лёгкий румянец.

Чтобы разрядить атмосферу, я снова взялся за скалку, но она меня опередила.

— Ты говорил, что работал в университете? — осторожно сказала она, возвращаясь к вырезанию, но теперь её движения стали более медленными, внимательными.

— Да, — кивнул я, и в голосе невольно появилась привычная горечь. — Работал. И не просто работал — горел этим. Филология, лингвистика… Это был целый мир. Но потом… пришлось уйти.

Я сделал паузу, выбирая слова. Как рассказать о предательстве, не вдаваясь в грязные подробности? Да и стоит ли вообще открывать душу?

— Не всё бывает так гладко в академической среде, как кажется со стороны. Оказывается, чтобы заниматься наукой, иногда нужно перестать быть учёным. Перестать быть… честным. С самим собой. Или с другими.

Я чувствовал, как взгляд Розы прикипел ко мне, полный неподдельного интереса и сочувствия.

— Это из-за… людей? — тихо спросила она.

— Из-за одного человека, в основном, — вырвалось у меня, и я сразу же пожалел о сказанном, но было уже поздно. — И из-за системы, которая таких людей поощряет.

Роза молчала, давая мне возможность продолжить или замолчать. Я выбрал последнее. Мысли об Алисе снова полезли в голову, болезненные и беспощадные. Я с силой раскатал последний кусок теста.

Роза, видимо, почувствовав напряжение, решилась на вопрос. Её голос прозвучал ещё тише, почти шёпотом:

— А тот человек… это была девушка?

Вопрос повис в воздухе. Я взглянул на Розу и увидел, что и она уже сама сожалеет о своей прямоте. Я не стал сердиться. Почему-то именно с ней я не хотел сердиться.

— Да, — коротко ответил я, и моё лицо, должно быть, стало непроницаемым, потому что Роза тут же потупилась. — Но это было давно. И не только в этом дело. Просто… в какой-то момент ты понимаешь, что играешь не по своим правилам, и единственный способ сохранить себя — выйти из игры. Совсем.

Я понимал, как мысли Розы принимают романтическое направление. Вероятнее всего, она представляла себе историю любви и предательства, и отчасти она была права. Но я не хотел, чтобы жалость стала тем мостиком, что соединяет нас сейчас. Я резко перевёл тему, указывая скалкой на противень, уже почти заполненный кругляшками печенья.

— Смотри, кажется, мы закончили.

Роза осторожно положила последнее печенье на противень и отправила его в духовку. Вскоре весь дом наполнился умопомрачительным ароматом, а ещё через полчаса мы пили чай с ещё тёплыми, хрустящими по краям и мягкими внутри кружочками. Разговор стал более общим, более безопасным — о книгах, о впечатлениях от сегодняшних поездок. Но под всеми этими словами теперь жило что-то новое — наш обмен секретами, который создавал между нами новую, невидимую, но прочную связь.

Когда чай был допит, а печенье съедено (Мотя получил свой маленький, специально для него остывший кусочек), мы стали расходиться. Роза помыла посуду, я вытер стол, а затем наступила та самая, неловкая пауза. Мы стояли в дверном проёме между кухней и прихожей. Роза, всё ещё в моём фартуке, сняла его и протянула мне.

— Спасибо за компанию. И… за рассказ.

— Это тебе спасибо за печенье. И что выслушала, — ответил я, принимая фартук.

Наши пальцы ненадолго соприкоснулись. Она не отдернула руку сразу. Мы стояли так, в полумраке прихожей, и тишина вокруг наэлектризовалась, стала плотной, почти осязаемой. Мне судился в её взгляде какой-то вопрос, какое-то смутное ожидание. Мне вдруг страшно захотелось протянуть руку и снова коснуться её щеки, уже без муки, просто чтобы убедиться, что она реальна, что всё это не сон. Но я не посмел. Слишком свежи были воспоминания о другом предательстве, слишком хрупким казалось это новое, зарождающееся между нами понимание.