Лев и зимняя Роза

13. «Странный прекрасный декабрь». Роза.

Когда я поднялась, чтобы уйти, Лев неожиданно задержал меня — не рукой, а взглядом. Он стоял у печки, прислонившись к притолоке, и свет от пламени играл на его профиле, делая его черты то мягкими, то резкими.

— Не спеши, — сказал он, и голос его был спокойным, почти ленивым, без того оттенка раздражения, что я уловила на улице. — Я вот вспомнил, что у меня где-то завалялась бутылка неплохого красного, корица, гвоздика… Как думаешь, глинтвейн не испортит вечер? Мороз-то на улице знатный, надо прогнать его изнутри.

Я замерла, удивлённая предложением. После всей этой истории с внезапным гостем, после его явного нежелания ехать на шумную встречу, после твёрдого «мне нужно работать» — глинтвейн казался неожиданным поворотом беседы.

— А как же работа? — спросила я, всё ещё не решаясь вернуться к столу. — Ты же сам только что…

— Я много чего говорю, — он усмехнулся, коротко и как-то по-домашнему. — Иногда это просто слова, чтобы отделаться от ненужного. А иногда, как сейчас, хочется их нарушить. В угоду чему-то более приятному. Так что, как насчёт глинтвейна? Разрешаю считать это частью моей реабилитации от визита Славы.

Он говорил это с лёгкой, почти невесомой иронией, но под ней я чувствовала что-то настоящее — нежелание оставаться одному с этими мыслями, с этим привкусом прошлого, что привёз с собой его друг. И мне вдруг страшно захотелось продолжения. Чтобы совместный день не закончился на этой скомканной, тревожной ноте, а растянулся во что-то тёплое и сладкое, как обещанный напиток.

— Да, пожалуйста, — кивнула я, и сама удивилась, как легко это согласие сошло с губ. — Только… не слишком крепкий.

— Обещаю, исключительно лечебная доза, — Лев повернулся к шкафчикам, и его движения снова обрели ту самую неторопливую, осмысленную точность, которую я уже успела полюбить. Начался ритуал: поиск бутылки в дальнем углу кладовки, маленькая кастрюлька, звон коричных палочек, шелест разворачивающегося пакетика с гвоздикой, мягкий стук ножа о разделочную доску, когда он резал апельсин толстыми, сочными дольками. Я села за стол, поджав под себя ноги, и просто наблюдала. Мотя, который ушел, стоило мне встать, вновь вернулся, словно почуяв необычную активность на кухне в неурочный час. Он обошёл стол, потёрся бочком о мою голень, а затем прыгнул на соседний стул, свернулся клубком и уставился на Льва своими полуприкрытыми, янтарными глазами, будто контролируя процесс приготовления священного эликсира.

В доме пахло теперь не только деревом и печкой, но и сладковатой пряностью, цитрусовой кислинкой, терпким ароматом вина, которое, нагреваясь на маленьком огне, начинало источать свой глубокий, ягодный дух. Лев помешивал содержимое кастрюльки деревянной ложкой, его лицо в клубах пара казалось задумчивым и умиротворённым. Тишина вернулась, но теперь она была густой, сладкой, наполненной ожиданием, а не тревогой.

— Кажется, готово, — наконец произнёс он, разливая тёмно-рубиновую жидкость по двум толстым керамическим кружкам. Он принёс их к столу, сел напротив меня и протянул одну. — Осторожно, горячо. Но пить нужно именно так.

Я взяла кружку, обхватила её ладонями, чувствуя, как приятное тепло проникает в озябшие пальцы. Сделала маленький, осторожный глоток. Напиток обжёг губы, но тут же раскрылся во рту целой симфонией вкусов — кисло-сладкое вино, горьковатая корица, укол гвоздики, нежная апельсиновая терпкость. Тепло разлилось по телу мгновенно, согревая изнутри, расслабляя мышцы.

— Боже, как вкусно, — выдохнула я непроизвольно, закрыв глаза на секунду.

— Бабушкин рецепт, — усмехнулся Лев. — Единственное, что она признавала из алкоголя. Лекарство от холода и хандры, говорила.

Мы пили молча, и с каждым глотком мир за окном темнел — зимой быстро смеркалось. Мороз, неожиданные гости и остатки тревоги отодвигались всё дальше, становился нереальнымы, словно погруженными в туман. Внутри же, в круге света под лампой с зелёным абажуром, было тихо, тепло и безопасно. Я и не заметила, как выпила свою кружку до дна. Лев, не спрашивая, налил мне ещё, уже не так много. Вторая порция показалась ещё мягче, ещё слаще. И как-то само собой, без всякого усилия, в голове стали рождаться слова. Лёгкие, немного размытые, как края у предметов в полумраке.

— Знаешь, а этот Слава… — начала я, и мой голос прозвучал как-то непривычно расслабленно, почти лениво. — Он похоже подумал, что…

— И что же? — Лев приподнял бровь, отпивая из своей кружки.

— Ну… что мы… — я запнулась, поймав его взгляд, и чувство лёгкого, приятного опьянения подсказало не самую тактичную, но удивительно искреннюю формулировку. — Что мы вместе. Что у тебя тут «понятные дела».

Я произнесла это и тут же почувствовала, как по щекам разливается жар, не от глинтвейна, а от осознания наглости своих слов. Но отозвать их было уже нельзя.

Лев не ответил сразу. Он поставил кружку на стол, и его лицо стало серьёзным, внимательным. Он смотрел на меня не через призму иронии или усталости, а как-то прямо и глубоко.

— А есть ли у тебя… «понятные дела» в том большом мире? — спросил он тихо, обходя мою неуклюжую шутку стороной, но задавая вопрос, который был куда важнее. — Кто-то, кто волнуется не как продюсер, а… иначе?