Лев и зимняя Роза

13.1

Я покачала головой. Движение было медленным, будто в густом сиропе.

— Нет. Никого. Были… какие-то попытки. Но всё это было таким же фальшивым, как и всё остальное. Как будто мы играли в отношения для ленты, а не для себя. Или я просто уже разучилась видеть разницу.

Я говорила это, глядя на тёмное вино в своей кружке, и в этой исповеди не было боли, лишь констатация факта, такого же неоспоримого, как то, что за окном зима. Пустота в моей жизни касалась не только работы.

Тишина повисла между нами снова, но на этот раз она была не неловкой, а наэлектризованной. Лев медленно поднялся со своего стула. Я думала, он пойдёт долить вина или ополоснуть кружку, но он сделал всего два шага, обходя стол, и остановился рядом со мной. Потом, без лишних слов, без театральных пауз, он взял меня за руку и потянул на себя, поднимая.

Его поцелуй был таким же, как и всё в нём — неспешным, твёрдым и удивительно тёплым. В нём не было жадности или необузданной страсти, скорее — вопрос и утверждение одновременно. Вкус глинтвейна на его губах смешался со вкусом на моих, и это было невероятно естественно, как будто так и должно было случиться, как логичное завершение этого вечера, этой недели, всего этого странного побега. Я ответила ему, забыв на мгновение обо всём — о прошлом, о будущем, о том, кто мы и как оказались здесь. Существовало только это тепло, этот вкус, его рука, осторожно коснувшаяся моей щеки.

Но когда он отстранился, всего на несколько сантиметров, чтобы посмотреть мне в глаза, первое, что вырвалось у меня из груди, был сбивчивый, совершенно нелепый вопрос:

— А… а работа? Ты же сам сказал Славе… что тебе нужно работать…

Я возненавидела себя в тот же миг за эту трусливую попытку ухватиться за привычные правила, когда мир только что перевернулся. Но Лев не рассердился. Он не отпрянул. В его глазах лишь мелькнула та самая, лёгкая, понимающая усмешка.

— Роза, — произнёс он мягко, его пальцы забрались в мои волосы, акуртано погладив кожу на затылке. Это прикосновение было таким же весомым аргументом, как и его дальнейшие слова. — Очень удобно работать на удаленке. Я сам планирую свою загрузку и в любой момент могу взять выхожной, даже если прежде не планировал. Особенно при таких… смягчающих обстоятельствах.

Он говорил это почти шёпотом, его лицо было так близко, что я видела лучики морщин у глаз, лёгкую тень ресниц на скулах, глубокое спокойствие в его серо-зелёных глазах, в которых теперь отражалась я — с разметавшимися волосами, широко раскрытыми глазами и, наверное, совершенно глупым выражением лица. И это спокойствие было заразительным. Оно растворило последние остатки паники, стыда и неуместных вопросов.

Лев не стал ждать моего ответа — медленно наклонился ко мне, давая мне время отстраниться, если я захочу. Но я не хотела. Я потянулась навстречу, и на этот раз наш поцелуй стал глубже, увереннее, потеряв оттенок вопроса. Став общим решением. Мир сузился до тепла его губ, до запаха глинтвейна. Потом Лев выпрямился, взял меня за руку.

— Пойдём, — просто сказал он. — Не будем смущать Мотю.

Кот, словно поняв, что речь о нем, с недовольным «мяф» бросил на нас укоризненный взгляд и отвернулся к окну, дав понять, что предоставляет нам разбираться с нашими глупостями самостоятельно. А Лев погасил свет на кухне и повёл меня наверх, в свою комнату, куда я до этого лишь заглядывала украдкой.

Я остановилась на пороге, внезапно охваченная робостью. Комната была немного больше моей, но такой же простой: массивная кровать с тёмным деревянным изголовьем, письменный стол с ноутбуком, заваленный книгами и бумагами, тяжёлый шкаф. Лев зажег неяркую лампу и обернулся. Он не делал резких движений, не торопил события. Он просто подошёл ко мне, снова взял моё лицо в ладони, и его пальцы осторожно провели по моим вискам, отодвигая непослушные пряди волос.

— Всё в порядке? — тихо спросил он, и в этом вопросе не было давления, только забота.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Да, всё было более чем в порядке. Хотя откровенно говоря, мне было страшно и прекрасно одновременно. Он наклонился и снова поцеловал меня, на этот раз ещё медленнее, давая привыкнуть к каждому новому ощущению. Его губы скользнули по моим, потом к уголку рта, к щеке, к виску, и каждый прикосновение было осмысленным, почти что исследовательским. Я отвечала ему, мои руки нашли его плечи, ощутили под свитером твёрдые мышцы, привыкшие к физическому труду — ношению дров, коробок с книгами.

Постепенно, без суеты, мир за стенами комнаты окончательно потух. Остались только мы, далекое потрескивание поленьев в печи внизу, и наше учащённое дыхание. Это была не поспешная, захлёстывающая страсть, а медленное, взаимное открытие — мы открывали друг друга, будто снимали обертку с новогоднего подарка, найденного под елкой.

Когда мы оказались под тяжёлым одеялом, в полутьме, лишь смутно озарённой светом лампы на столе, не было ни неловкости, ни спешки. Было только тепло двух тел, нашедших друг друга в зимней глуши, и удивлениеот того, как просто может быть всё на самом деле. И последней моей мыслью перед тем, как сознание окончательно погрузилось в тёмные глубокие воды этого нового для меня чувства, было осознание, что я никуда не бегу. Я, наконец, просто нахожусь. Здесь и сейчас. И это было самым большим чудом из всех, что случились со мной за этот странный, но бесконечно прекрасный декабрь.