Лев и зимняя Роза

15.1

Когда фургончик Льва снова заурчал за окном, я вздрогнула, как от толчка. Вечер уже опустился на дом, за окнами были сумерки. Я слышала, как он вошёл в прихожую, как стряхивал снег с сапог, как Мотя пошёл его встречать, недовольно мяукая — мол, где ходишь, кормить пора. Я не вышла. Сидела на диване, сжавшись в комок, боясь нарушить эту хрупкую, вечернюю тишину.

Лев заглянул в гостиную.

— Не спишь? — спросил он тихо.

— Нет, — отозвалась я.

А потом спохватилась — что это я?! — и побежала на кухню. Вскоре на сковороде зашипело масло, зазвенела посуда. Через полчаса я позвала его ужинать. На столе дымилась картошка с мясом, стояла тарелка с солёными огурцами, пахло хлебом. Всё так же просто, как и всегда. Как будто ничего не случилось.

Мы ели молча. Я почти не чувствовала вкуса, но заставляла себя жевать, потому что это было нормально, по-человечески — сидеть и ужинать. Лев не спрашивал, о чём я думала, не пытался обсуждать Артема и его ультиматум. Он просто был рядом, и его молчаливое присутствие было лучшей поддержкой из всех возможных.

После ужина он встал, чтобы помыть посуду, но я его остановила.

— Оставь, я сама. Ты, наверное, устал.

Он кивнул. Действительно, устал.

После посуды, я замялась. Хотелось уползти в свою нору, но это было ы как-то невежливо. А с другой стороны, может ну ее, эту вежливость?

— Я пойду к себе, непротив?— сказала я, и это прозвучало вопросительно и как-то даже обречённо.

Лев подошёл ко мне. Он ничего не сказал, просто взял моё лицо в ладони и поцеловал. Так же, как и вчера, как и сегодня утром — нежно, глубоко, будто никуда не торопясь и ни о чём не спрашивая. В этом поцелуе не было и тени той неловкости, что разрывала меня изнутри. Для него всё было как прежде. Или, может быть, он просто не хотел показывать, что тоже чувствует этот разлом.

— Спокойной ночи, Роза, — сказал он, отпуская меня.

— Спокойной ночи, — прошептала я и выскользнула из кухни, поднялась наверх, в свою комнату. Закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной и долго стояла так, глядя в темноту, сжимая руками ноющую голову.

Ночь прошла ужасно. Я ворочалась с боку на бок, сбивая одеяло, то проваливаясь в тревожные, липкие сны, то выныривая из них в ледяную реальность. Несколько раз мне казалось, что я слышу шаги за дверью, но никто не приходил. Под утро я, кажется, забылась тяжёлым, беспокойным сном без сновидений.

Проснулась я от серого света, сочившегося в окно. На часах было около восьми. На улице крупными, ленивыми хлопьями падал снег. Я лежала, глядя на этот снег, и чувствовала, как внутри, в груди, нарастает тяжёлый, тошнотворный ком. Это было чувство вины. Очередной вины.

Вина перед Львом. Я втянула его в свою драму, заставила быть свидетелем криков на пороге его дома. Он не просил об этом. Он просто открыл дверь замерзающей незнакомке, а получил… ну вот то, что получилось. Он заслуживал тишины и покоя, а не этого.

Вина перед собой. За то, что позволила себе расслабиться, поверить, что можно просто так взять и сбежать от всего. Что можно спрятаться в коконе чужой доброты и делать вид, что внешнего мира не существует. Но проблема в том, что мир существует. И он требует ответа.

Страх. Леденящий, сосущий страх перед возвращением. Перед Артемом, перед его ледяным взглядом и насмешливой улыбкой. Перед пустой квартирой в Москве. Перед бесконечной лентой комментариев, которую нужно будет разгребать. Перед мамой, которой придётся звонить.

И ещё одно чувство, самое горькое, самое стыдное — чувство неловкости. Я здесь на птичьих правах. Я живу в доме чужого мужчины, ем его еду, сплю на его простынях, и всё это — бесплатно. Без обязательств, без платы. И это жгло меня сильнее всего. Потому что в моём мире не бывает ничего бесплатного. За всё нужно платить — деньгами, временем, вниманием, лайками, частью себя. А здесь платы не требовали. И это было настолько непривычно, настолько подозрительно, что вызывало внутренний протест. Как будто я в долгу, в огромном, неоплатном долгу, который никогда не смогу вернуть.

Я спустилась вниз, как приговорённая. Лев уже был на кухне. Он стоял у плиты, помешивая что-то в кастрюльке. Каша, наверное. При моём появлении он обернулся и улыбнулся туже привычной тёплой, спокойной улыбкой. Как всегда. Как будто ничего не произошло.

— Доброе утро, — сказал он. — Каша будет через пять минут. Садись, я налью чай.

Я не села. Осталась стоять у порога, комкая в руках край свитера.

— Лев, — начала я, и голос мой предательски дрогнул. — Мне нужно… мне надо ехать.

Он замер. Всего на секунду. Ложка, которой он мешал кашу, на мгновение остановилась, а потом продолжила своё движение, плавное и ровное. Он не обернулся. Просто спросил, глядя в кастрюльку:

— Ты решила?

— Я не знаю, что я решила, — вырвалось у меня, и я почувствовала, как к глазам подступают слёзы. — Я ничего не знаю. Но я не могу… не могу больше здесь оставаться. Вот так. Просто так. Ты приютил меня, а я… я притащила сюда весь этот кошмар. Это неправильно.

Я замолчала, боясь разрыдаться. Лев выключил плиту, поставил кастрюлю в сторону и наконец повернулся ко мне. Его лицо было серьёзным, но не хмурым. В глазах не было ни обиды, ни разочарования.