Лев и зимняя Роза

16. «У нее дела». Лев.

Первые дни после отъезда Розы я прожил в таком состоянии оглушённости, когда привычные действия совершаются механически, а сознание находится где-то сбоку, наблюдая за собственным телом со стороны. Дом, наполненный её присутствием всего несколько дней, теперь казался не просто пустым, а словно бы выстуженным изнутри, несмотря на жарко натопленную печь. Тишина, которую я так ценил и лелеял, теперь давила на уши своей абсолютностью.

Я вставал в то же время, что и всегда. Заваривал кофе, но уже не для двоих, и эта механическая привычка — насыпать в турку на две ложки больше — каждый раз отзывалась тупой болью где-то под рёбрами. Я заставлял себя завтракать, хотя есть не хотелось совершенно. Мотя, чувствуя моё состояние, ходил за мной хвостом, тёрся о ноги, требовательно мяукал, будто спрашивая: «Где она? Когда вернётся?». Я гладил его, чесал за ухом, но не мог дать ответа. Я и себе не мог его дать.

Дни тянулся бесконечно. Чтобы заглушить эту грызущую пустоту, я брался за самую тяжёлую физическую работу. Выходил во двор с топором и принимался за дрова. Поленница за домом заметно осела за эти дни — я колол с остервенением, обливаясь потом даже на морозе, в одной толстой шерстяной рубашке. Размеренный стук топора, раскалывающего чурбаки на аккуратные поленья, был единственным звуком, который я мог выносить. Он заглушал мысли, заполнял тишину, давал иллюзию деятельности.

Потом возвращался в дом, долго отмывался под горячим душем, смывая с себя запах пота и дерева, и садился за работу. Но строчки текста расплывались перед глазами. Краеведческий очерк о гончарных промыслах, который я правил до её появления, казался теперь бесконечно чужим и ненужным. Я смотрел на монитор, видел буквы, но смысл ускользал, утекал сквозь пальцы, как вода. Мысли возвращались к Розе. К её глазам в тот момент, когда она стояла на пороге и говорила, что ей надо ехать. К её губам, которые я целовал на прощание, зная, что, возможно, вижу их в последний раз.

Я проваливался в работу снова и снова, заставляя себя концентрироваться. Иногда получалось. Я вычитывал страницу, другую, вносил правки, отвечал на рабочие письма. Но стоило отвлечься — перевести взгляд на заиндевевшее окно, на спящего на диване Мотю — как всё возвращалось. Её образ стоял перед глазами: как она улыбалась, когда я приносил ей кофе в постель; как сосредоточенно вырезала кружочки из теста, высунув кончик языка; как её рука лежала в моей ладони.

Я не позволял себе раскисать. Не включал грустную музыку, не пил в одиночку, не предавался бесплодным мечтаниям. Просто жил дальше, как всегда. Но внутри, в самой глубине, поселилась эта пустота, которую ничем нельзя было заполнить.

Дни шли своим чередом. Понедельник, вторник, среда. Я ездил по маршруту, развозил книги, общался с людьми. Тётя Галя в Заречье спросила про помощницу. Я ответил, что она уехала по делам, но, возможно, вернётся. Старушка понимающе покивала, но в её глазах читалось что-то такое, отчего мне стало не по себе. Семёныч в Горелове, получив наконец свой раритетный томик Мандельштама, долго тряс мою руку и приглашал заходить, обещал угостить чаем с мёдом. Я кивал, улыбался, но отказался — внутри было пусто.

А потом, в один из вечеров, когда я уже собрался ложиться спать, за воротами снова раздался звук мотора. Я выглянул в окно и увидел внедорожник Славы, который аккуратно парковался у калитки. Сердце на мгновение ёкнуло — глупая, иррациональная надежда, что это не он, что это какая-то другая машина, что это… Но нет. Это был Слава.

Я вышел встречать его на крыльцо, накинув дублёнку поверх домашнего свитера. Он уже шагал по дорожке, сияя своей обычной, слегка плутоватой улыбкой.

— Лёвик! Не спишь? — прокричал он ещё издалека. — Я как обычно! Мимо проезжал, думаю — дай загляну, проверю, не загнулся ли ты тут от тоски деревенской.

Я усмехнулся, пропуская его в дом.

— Проезжал он, как же. Сто километров крюку — это «мимо». Проходи уж, раз приехал.

Слава скинул свою нелепую яркую куртку, разулся и сразу же направился на кухню. Мотя выглянул из гостиной, но найдя ничего интересного, удалился обратно на диван, всем своим видом демонстрируя полное равнодушие к визитёру.

— Ну и холодище у тебя в прихожей, — поёжился Слава, усаживаясь за стол. — Не топишь, что ли? Дрова экономишь?

— Да как обычно, — ответил я, ставя чайник. — Просто дверь открыл — ты же ломился, как медведь. Будешь чай? Или покрепче?

— Давай чай, — махнул он рукой. — Я за рулём. А у тебя, я смотрю, всё по-прежнему. Тишина, покой, книжки на полках. — Он оглядел кухню, и его взгляд задержался на пустой вешалке у входа, где ещё недавно висел её белый пуховик. — А где… э-э… Роза? Помощница твоя?