Лев и зимняя Роза

17. «Хватит ли мне смелости?» Роза.

Москва встретила меня привычным серым небом, мокрым снегом, превращающимся на асфальте в грязное месиво, и тем особенным, скоростным ритмом, который здесь называют жизнью. После тишины львиного дома, после скрипа снега под ногами и запаха дров город показался мне оглушительным, неестественным, вывернутым наизнанку. Я сидела в такси по дороге из аэропорта, смотрела на бесконечные пробки, на спешащих куда-то людей, на яркие, кричащие вывески, и чувствовала себя инопланетянкой, случайно заброшенной на чужую планету.

Квартира встретила меня холодом и запахом пыли. Я включила отопление, открыла окна проветрить, но затхлость, казалось, въелась в стены. Я ходила по комнатам, касалась вещей — дизайнерского кресла, купленного на первые большие деньги, стеллажа с косметикой для рекламных интеграций, огромного зеркала в пол, перед которым я снимала сотни видео, — и не чувствовала ничего. Пустота. Абсолютная, звенящая пустота, которая была громче любого городского шума.

Артём приехал на следующий же день. Он был само деловое обаяние — никаких упрёков, никаких напоминаний о моем побеге. Только планы, графики, контракты, идеи. Он разложил на моём столе бумаги, включил ноутбук и начал вещать:

— Так, смотри. У нас висит интеграция с косметическим брендом, нужно снять три сторис до конца недели. Новогодняя распродажа, надо выдать пост с подборкой подарков — спонсоры согласовали список. Плюс у нас намечается коллаборация с одним известным шеф-поваром, готовим что-то праздничное, прям эфир планируем. Двадцать девятого, самое время, люди будут искать рецепты к столу. И главное — тридцать первого, под бой курантов, ты выходишь в прямой эфир с поздравлением. Коротко, мило, душевно. Я текст набросал, посмотри.

Я смотрела на его губы, которые двигались, произнося эти слова, и слышала только шум. Шум воды, льющейся из крана, который никто не может закрутить. Мне хотелось заткнуть уши, закрыть глаза, провалиться сквозь землю. Но я кивала, делала пометки в блокноте, соглашалась. Потому что так надо. Потому что это моя работа. Потому что я сама выбрала этот путь, когда строила империю под названием «Rosy Escape».

Следующие дни слились в один бесконечный, изматывающий марафон. Я снимала сторис, улыбаясь в камеру, рассказывала о чудо-креме, который «просто спас мою кожу в этот жуткий мороз». Я писала пост о новогодних подарках, вдохновенно перечисляя бренды, с которыми были контракты. Я репетировала рецепт с шеф-поваром, который на самом деле был настолько сложным, что в реальной жизни его никто не стал бы готовить. Я делала всё, что от меня требовалось. И с каждым днём фальшь происходящего становилась всё невыносимее.

Раньше я этого не замечала. Это было просто работой — такой же, как любая другая. Ну да, преувеличения, ну да, идеальная картинка, ну да, жизнь напоказ. Но все так делают. Такова индустрия. Таковы правила игры. Но теперь, после недели в доме Льва, после его «без фильтров», после настоящих пирожков тёти Гали и искренней радости Серёжи с его энциклопедией динозавров, вся эта мишура вдруг стала видна мне так отчётливо, так нестерпимо ярко.

Я смотрела на свои видео в интернете и не узнавала себя. Кто эта женщина с идеальным макияжем, которая так заразительно смеётся над шуткой, написанной Артёмом? Кто эта девушка, которая с таким неподдельным восторгом распаковывает очередную посылку от спонсора? Где в ней та Роза, которая плакала на плече у незнакомого мужчины в зимнем лесу? Та Роза, которая пекла печенье и радовалась, как ребёнок, первому снегу? Её не было. Она осталась там, за сотни километров отсюда, в доме, пропахшем книгами и дровами.

Я перечитывала комментарии под постами. «Какая ты красивая!», «Рози, ты такая искренняя!», «Обожаю твой контент, ты всегда поднимаешь настроение!». Люди верили. Они покупались на эту картинку, на эту фальшь, и мне хотелось кричать им в ответ: «Это не я! Это маска! Я сама не знаю, кто я на самом деле!». Но я молчала. Улыбалась. Ставила лайки. И ненавидела себя за это всё сильнее с каждым днём.

Ночами я лежала в темноте, глядя в потолок, и прокручивала в голове те дни. Запах кофе по утрам. Тяжесть Моти на коленях. Руки Льва, раскатывающие тесто. Его голос, когда он говорил: «Если вернёшься — я буду ждать». Я сжимала подушку, зарывалась лицом в одеяло, пытаясь удержать эти воспоминания, но они ускользали, таяли, как снег на ладони.

Артём звонил по несколько раз на дню. Контролировал каждый мой шаг. Я покорно отчитывалась, согласовывала, выполняла. Но внутри меня зрело что-то новое, какое-то глухое, упрямое сопротивление. Я ещё не знала, во что оно выльется, но чувствовала: так дольше продолжаться не может.

И в один из вечеров, когда тоска стала совсем невыносимой, я вдруг поняла, что должна это сделать. Должна позвонить маме.

Я набрала номер, и пока шли гудки, сердце колотилось где-то в горле. Мы не разговаривали почти три недели. С того самого побега. Я врала Льву, что звонила ей, но на самом деле не могла заставить себя нажать на вызов. Слишком страшно было услышать тот холодный, осуждающий тон, который я знала с детства.

— Алло? — её голос прозвучал устало, но без обычной настороженности.

— Мам, привет, — выдохнула я. — Это я.